шего из последующих, шейха Саади Ширазского, да
будет священна память его!" И вот, в этой свежести утра, весны и моря, я
сижу на юте и читаю:
- "Рождение шейха последовало во дни Атабека Саади, сына Зенги...
- Родившись, употребил он тридцать лет на приобретение познаний,
тридцать на странствования и тридцать на размышления, созерцание и твор-
чество...
- И так протекли дни Саади, пока не воспарил феникс чистого духа шей-
ха на небо - в пятницу в месяце Шеввале, когда погрузился он, как водо-
лаз, в пучину милосердия Божия...
- Как прекрасна жизнь, потраченная на то, чтобы обозреть Красоту Мира
и оставить по себе чекан души своей!
- Много странствовал я в дальних краях земли, - читаю я дальше.
- Я коротал дни с людьми всех народов и срывал по колоску с каждой
нивы.
- Ибо лучше ходить босиком, чем в обуви узкой, лучше терпеть все
невзгоды пути, чем сидеть дома!
- Ибо на каждую новую весну нужно выбирать и новую любовь: друг,
прошлогодний календарь не годится для нового года!"
В круглых сиренево-серых облаках все чаще начинает проглядывать живое
небо. Иногда появляется и солнце, - тогда кажется, что кто-то радостно и
широко раскрывает ласковые глаза. Мгновенно меняются краски далей, мгно-
венно оживает море в. золотистом, теплом свете...
- "Да, да! Да, да!" - твердит машина, мимо которой твердо прохожу я
по чистой, крепкой палубе, убегающей и повышающейся к носу.
Я прохожу среди наставленных друг на друга клеток, переполненных мир-
но переговаривающимися курами, слышу странный в море запах птичника, ос-
танавливаюсь у решетки борта: густым сине-лиловым маслом светит сквозь
решетку вода, бегущая навстречу, и с каждым часом, делается все более
тяжелой, непохожей на жидкую, желтоватую воду возле берегов Новорос-
сии... Дальше трап, перекинутый над шахтой трюма от спардека к носу. Из
шахты глядят крупы лошадей и дымчатых быков, по-деревенски пахнет стой-
лом, прелым сеном... Потом я стою на носу и смотрю то на острую железную
грудь, грубо режущую воду, то на лежачую мачту бугшприта, медленно, но
упорно лезущую в голубой склон неба. Вода стекловидными валами развали-
вается на стороны и бежит назад широкими снежными грядами; глубоко внизу
краснеет подводная часть носа, - и вдруг из-под него стрелой вырывается
острорылая туша дельфина, за ней другая... и долго-долго мелькают в воде
их летящие вперегонки спины. Моему телу живо передается это буйное жи-
вотное веселье, и вся душа моя содрогается от счастья. Через несколько
часов я опять увижу святую Софию. Через несколько дней я буду в Греции.
Потом на Ниле, близ Сфинкса... И пойду к Баальбеку, к руинам капища,
"воздвигнутого самим Каином в гордости и безумии"...
II
Перед вечером над спардеком появился белый китель грузного стари-
ка-командира, против солнца блеснули круглые глаза бинокля; уже открыва-
ются на горизонте, в золотистом предвечернем свете, дымчатые силуэты Ма-
лоазийских и Балканских предгорий. Хохол, едущий на Афон, старик в ог-
ромных сапогах, в коротком сером казакине и с очень маленькой головою,
вышел на трап над трюмом и крестится, кланяясь им. По трапу бегут на бак
босые, с подвернутыми штанами, матросы. Жадно смотрю вперед - и, нако-
нец, различаю, что предгория, расступаясь, медленно открывают устье Бос-
фора.
Пароход легко режет заштилевшее море и как бы уменьшается, приближа-
ясь к четким линиям вырастающих впер
будет священна память его!" И вот, в этой свежести утра, весны и моря, я
сижу на юте и читаю:
- "Рождение шейха последовало во дни Атабека Саади, сына Зенги...
- Родившись, употребил он тридцать лет на приобретение познаний,
тридцать на странствования и тридцать на размышления, созерцание и твор-
чество...
- И так протекли дни Саади, пока не воспарил феникс чистого духа шей-
ха на небо - в пятницу в месяце Шеввале, когда погрузился он, как водо-
лаз, в пучину милосердия Божия...
- Как прекрасна жизнь, потраченная на то, чтобы обозреть Красоту Мира
и оставить по себе чекан души своей!
- Много странствовал я в дальних краях земли, - читаю я дальше.
- Я коротал дни с людьми всех народов и срывал по колоску с каждой
нивы.
- Ибо лучше ходить босиком, чем в обуви узкой, лучше терпеть все
невзгоды пути, чем сидеть дома!
- Ибо на каждую новую весну нужно выбирать и новую любовь: друг,
прошлогодний календарь не годится для нового года!"
В круглых сиренево-серых облаках все чаще начинает проглядывать живое
небо. Иногда появляется и солнце, - тогда кажется, что кто-то радостно и
широко раскрывает ласковые глаза. Мгновенно меняются краски далей, мгно-
венно оживает море в. золотистом, теплом свете...
- "Да, да! Да, да!" - твердит машина, мимо которой твердо прохожу я
по чистой, крепкой палубе, убегающей и повышающейся к носу.
Я прохожу среди наставленных друг на друга клеток, переполненных мир-
но переговаривающимися курами, слышу странный в море запах птичника, ос-
танавливаюсь у решетки борта: густым сине-лиловым маслом светит сквозь
решетку вода, бегущая навстречу, и с каждым часом, делается все более
тяжелой, непохожей на жидкую, желтоватую воду возле берегов Новорос-
сии... Дальше трап, перекинутый над шахтой трюма от спардека к носу. Из
шахты глядят крупы лошадей и дымчатых быков, по-деревенски пахнет стой-
лом, прелым сеном... Потом я стою на носу и смотрю то на острую железную
грудь, грубо режущую воду, то на лежачую мачту бугшприта, медленно, но
упорно лезущую в голубой склон неба. Вода стекловидными валами развали-
вается на стороны и бежит назад широкими снежными грядами; глубоко внизу
краснеет подводная часть носа, - и вдруг из-под него стрелой вырывается
острорылая туша дельфина, за ней другая... и долго-долго мелькают в воде
их летящие вперегонки спины. Моему телу живо передается это буйное жи-
вотное веселье, и вся душа моя содрогается от счастья. Через несколько
часов я опять увижу святую Софию. Через несколько дней я буду в Греции.
Потом на Ниле, близ Сфинкса... И пойду к Баальбеку, к руинам капища,
"воздвигнутого самим Каином в гордости и безумии"...
II
Перед вечером над спардеком появился белый китель грузного стари-
ка-командира, против солнца блеснули круглые глаза бинокля; уже открыва-
ются на горизонте, в золотистом предвечернем свете, дымчатые силуэты Ма-
лоазийских и Балканских предгорий. Хохол, едущий на Афон, старик в ог-
ромных сапогах, в коротком сером казакине и с очень маленькой головою,
вышел на трап над трюмом и крестится, кланяясь им. По трапу бегут на бак
босые, с подвернутыми штанами, матросы. Жадно смотрю вперед - и, нако-
нец, различаю, что предгория, расступаясь, медленно открывают устье Бос-
фора.
Пароход легко режет заштилевшее море и как бы уменьшается, приближа-
ясь к четким линиям вырастающих впер