ывает гла-
за и быстро-быстро начинает бормотать молитвы. Мы уже на большой высоте,
солнце стоит низко, поднялся ветер - и дрожь пробегает по телу при выхо-
де из жаркого вагона. Не дрожь ли горького разочарования? Новый, но ка-
кой-то захолустный вокзал из серого камня. Перед вокзалом галдят обор-
ванные извозчики - евреи и арабы. Дряхлый, гремящий всеми винтами и гай-
ками фаэтон, пара кляч в дышле... И в то время как сизый носильщик швы-
ряет в фаэтон наши чемоданы, спутник мой по-детски, ладонью наружу, зак-
рывает глаза и тихо плачет, покачивая шляпой.
II
Вчера весь день я бродил по Иерусалиму, нынче объехал верхом вокруг
его стен и на закате возвратился к Западным воротам.
Как груба и стара громада ворот! Зубчатая сарацинская башня, в упор
освещенная низким солнцем, вся как будто из потемневшего от времени же-
леза. Небольшая площадь за воротами почти вся в тени, падающей и от них,
и от тяжкой цитадели Давида с ее рвами и бойницами. Направо - несколько
европейских домов, магазинов. Напротив - улица Давида: узкий, темный,
крытый холстами и сводами ход между старыми-старыми мастерскими и лавка-
ми. Из него выныривают навьюченные ослы, фески, женщины, с головой за-
вернутые в покрывала, постукивающие деревянными скамеечками, заменяющими
здесь туфли... Вечерний свет, падающий из ворот на жерло этого входа,
делает его совсем черным. Как раз возле него - высокий, узкий дом, наш
отель. Спрыгнув с лошади, я иду туда, где провожу все вечера, - на кры-
шу. Иду по внутренним и наружным лестницам, на одном повороте останавли-
ваюсь: за окном подо мной - громадный "водоем пророка Иезекии", тем-
но-зеленая вода которого стоит прямо среди домовых стен с решетчатыми
окошечками, пробитыми как попало - и очень высоко, и очень низко. Мед-
ленно спускается из одного такого окошечка кожаное ведро на веревке...
Солнце на закате. Я выхожу на крышу, снимаю пробковый шлем, и по го-
лове моей дует с запада сильный и прохладный ветер. Небо глубокое, блед-
но-синее, без единого облачка. Я на темени Иудеи, среди волнистого плос-
когорья, лишь кое-где покрытого скудной зеленью. Все мягкого, но очень
определенного серо-фиолетового тона. Застывшие перевалы, глубокие доли-
ны, куполообразные холмы... За мной, в закате - оливковые рощи и раски-
данные по холмам здания: католические приюты, школы, госпитали, виллы.
На севере, на горизонте, - четкий известковый конус, гора Самуила. На
востоке, за Кедроном и горой Елеонской, - Иудейская пустыня, долина Иор-
дана и стеной нежно-фиолетового дыма заступивший полнеба, ровный и высо-
кий хребет от века таинственных Моавитских гор. Прямо же подо мною плос-
кой, голой кровлей желто-розового цвета лежит каменная масса небольшого
аравийского города, со всех сторон окруженного глубокими долинами и ов-
рагами.
"Иерусалим, устроенный, как одно здание!" - вспоминаю я восклицание
Давида. И правда: как одно здание лежит он подо мною, весь в каменных
купольчиках, опрокинутыми чашами раскиданных по уступам его сплошной
кровли, озаренной низким солнцем. Первобытно-простой по цвету, первобыт-
но-грубый по кладке, без единого деревца, - только одна старая высокая
пальма на южной стороне, - он весь заключен в зубчатую толщу стен и ка-
жется несокрушимым. Он, воспетый Давидом и Соломоном, некогда блиставший
золотом и мрамором, окруженный садами Песни Песней, ныне возвратился к
аравийской патриархальной нищете.
за и быстро-быстро начинает бормотать молитвы. Мы уже на большой высоте,
солнце стоит низко, поднялся ветер - и дрожь пробегает по телу при выхо-
де из жаркого вагона. Не дрожь ли горького разочарования? Новый, но ка-
кой-то захолустный вокзал из серого камня. Перед вокзалом галдят обор-
ванные извозчики - евреи и арабы. Дряхлый, гремящий всеми винтами и гай-
ками фаэтон, пара кляч в дышле... И в то время как сизый носильщик швы-
ряет в фаэтон наши чемоданы, спутник мой по-детски, ладонью наружу, зак-
рывает глаза и тихо плачет, покачивая шляпой.
II
Вчера весь день я бродил по Иерусалиму, нынче объехал верхом вокруг
его стен и на закате возвратился к Западным воротам.
Как груба и стара громада ворот! Зубчатая сарацинская башня, в упор
освещенная низким солнцем, вся как будто из потемневшего от времени же-
леза. Небольшая площадь за воротами почти вся в тени, падающей и от них,
и от тяжкой цитадели Давида с ее рвами и бойницами. Направо - несколько
европейских домов, магазинов. Напротив - улица Давида: узкий, темный,
крытый холстами и сводами ход между старыми-старыми мастерскими и лавка-
ми. Из него выныривают навьюченные ослы, фески, женщины, с головой за-
вернутые в покрывала, постукивающие деревянными скамеечками, заменяющими
здесь туфли... Вечерний свет, падающий из ворот на жерло этого входа,
делает его совсем черным. Как раз возле него - высокий, узкий дом, наш
отель. Спрыгнув с лошади, я иду туда, где провожу все вечера, - на кры-
шу. Иду по внутренним и наружным лестницам, на одном повороте останавли-
ваюсь: за окном подо мной - громадный "водоем пророка Иезекии", тем-
но-зеленая вода которого стоит прямо среди домовых стен с решетчатыми
окошечками, пробитыми как попало - и очень высоко, и очень низко. Мед-
ленно спускается из одного такого окошечка кожаное ведро на веревке...
Солнце на закате. Я выхожу на крышу, снимаю пробковый шлем, и по го-
лове моей дует с запада сильный и прохладный ветер. Небо глубокое, блед-
но-синее, без единого облачка. Я на темени Иудеи, среди волнистого плос-
когорья, лишь кое-где покрытого скудной зеленью. Все мягкого, но очень
определенного серо-фиолетового тона. Застывшие перевалы, глубокие доли-
ны, куполообразные холмы... За мной, в закате - оливковые рощи и раски-
данные по холмам здания: католические приюты, школы, госпитали, виллы.
На севере, на горизонте, - четкий известковый конус, гора Самуила. На
востоке, за Кедроном и горой Елеонской, - Иудейская пустыня, долина Иор-
дана и стеной нежно-фиолетового дыма заступивший полнеба, ровный и высо-
кий хребет от века таинственных Моавитских гор. Прямо же подо мною плос-
кой, голой кровлей желто-розового цвета лежит каменная масса небольшого
аравийского города, со всех сторон окруженного глубокими долинами и ов-
рагами.
"Иерусалим, устроенный, как одно здание!" - вспоминаю я восклицание
Давида. И правда: как одно здание лежит он подо мною, весь в каменных
купольчиках, опрокинутыми чашами раскиданных по уступам его сплошной
кровли, озаренной низким солнцем. Первобытно-простой по цвету, первобыт-
но-грубый по кладке, без единого деревца, - только одна старая высокая
пальма на южной стороне, - он весь заключен в зубчатую толщу стен и ка-
жется несокрушимым. Он, воспетый Давидом и Соломоном, некогда блиставший
золотом и мрамором, окруженный садами Песни Песней, ныне возвратился к
аравийской патриархальной нищете.