крип ко-
лес, качающих ее из цистерн. Этот ветхозаветный скрип волнует. Но еще
больше волнует сама Яффа. Эти темные лавчонки, где тысячу лет торгуют
все одним и тем же - хлебом, жареной рыбой, уздечками, серебряными
кольцами, связками чесноку, шафраном, бобами; эти черные, курчаво-седые
старики-семиты с обнаженными бурыми грудями, в своих пегих хламидах и
бедуинских платках; эти измаилитянки в черно-синих рубахах, идущие гор-
дой и легкой походкой с огромными кувшинами на плечах; эти нищие, хро-
мые, слепые и увечные на каждом шагу - вот она, подлинная Палестина
древних варваров, земных дней Христа!
На другой день покидаем Яффу, направляясь по Саронской долине к Иеру-
салиму. Пустынный путь! Нарциссы долины, из-за легендарного плодородия
которой было пролито столько крови, теперь начинают выпахивать. Иудея
опять понемногу заселяется своими прежними хозяевами, страстно мечтающи-
ми о возврате дней Давида. Но цветов еще много, слишком много. Всюду
мак, мак и мак: щедро усеял он эти пашни и нивы своими огненными лепест-
ками.
Очаровательный ветер весеннего дня и приморской степи, солнечное теп-
ло, сладкий аромат цветущих олив, хлебов и горячей земли веет в окна ко-
ротенького поезда, раз в сутки пробегающего по долине и горам к Иеруса-
лиму. Он идет по волнистым полям, среди ржавых пашней и зеленых посевов,
то и дело встречает вереницы верблюдов, стада черных коз и серых овец,
кучками толпящихся то там, то здесь под охраной полудиких пастухов и со-
бак, похожих на шакалов.
- Но, боже, сколько маку! - говорит мой спутник, русский еврей, ста-
рик с большой серо-сизой бородой.
А за Лиддой и Рамлэ, - каменными кубами арабских городков, ярко беле-
ющих под ярко-синим небом среди финиковых пальм и кипарисов, - почва
становится еще суше, еще кремнистое и волнистей, а хлеба еще слабее и
жиже. Начинается подъем, - до самого Иерусалима. Уже виден впереди серый
камень, синь впадин и ущелий. Поезд медленно выбивает такт короткими
вздохами, свистки его делаются гулки и звонки, путь извилистей; мы гля-
дим на небо уже из какой-то голой, каменистой котловины. И вот котловины
начинают сменяться котловинами, ущелья ущельями... Иногда они оживляются
сожженной зноем зеленью деревьев, растущих на их кремнистых ложах, или
пелазгическими останками хананейских укреплений на куполообразных верши-
нах; иногда овцами, рассыпанными по сухим обрывам, среди голышей в лиша-
ях и колючках; или рядами каменных оградок, - следами террас, на которых
спокон веку разводили здесь сады и виноградники... Только где же те
"бездны", которыми будто бы поражают Иудейские горы? Где высоты, что
будто бы "еще дышат величием Иеговы и ужасами смерти"?
Солнце скрылось, в горах тень. Мы уже в самой сердцевине их. Все под-
нимаясь и поднимаясь, проползаем кремнистые долины, извивающейся гусени-
цей огибает поезд серо-желтые каменные ковриги, густо усыпанные круглыми
голышами... Это именно здесь, в одной из этих котловин, "взял посох свой
в руку свою Давид и выбрал пять гладких камней из ручья и поразил Голиа-
фа..."
Перед вечером поезд выползает, наконец, на темя гор - и вдали, среди
нагих перевалов и впадин, изрезанных белыми лентами дорог, показываются
черепичные кровли нового Иерусалима, окружившего с запада зубчатую сара-
цинскую стену старого, лежащего на скрытом от нас скате к востоку. Тут
мой спутник поднимается с места, становится лицом к окну, закр
лес, качающих ее из цистерн. Этот ветхозаветный скрип волнует. Но еще
больше волнует сама Яффа. Эти темные лавчонки, где тысячу лет торгуют
все одним и тем же - хлебом, жареной рыбой, уздечками, серебряными
кольцами, связками чесноку, шафраном, бобами; эти черные, курчаво-седые
старики-семиты с обнаженными бурыми грудями, в своих пегих хламидах и
бедуинских платках; эти измаилитянки в черно-синих рубахах, идущие гор-
дой и легкой походкой с огромными кувшинами на плечах; эти нищие, хро-
мые, слепые и увечные на каждом шагу - вот она, подлинная Палестина
древних варваров, земных дней Христа!
На другой день покидаем Яффу, направляясь по Саронской долине к Иеру-
салиму. Пустынный путь! Нарциссы долины, из-за легендарного плодородия
которой было пролито столько крови, теперь начинают выпахивать. Иудея
опять понемногу заселяется своими прежними хозяевами, страстно мечтающи-
ми о возврате дней Давида. Но цветов еще много, слишком много. Всюду
мак, мак и мак: щедро усеял он эти пашни и нивы своими огненными лепест-
ками.
Очаровательный ветер весеннего дня и приморской степи, солнечное теп-
ло, сладкий аромат цветущих олив, хлебов и горячей земли веет в окна ко-
ротенького поезда, раз в сутки пробегающего по долине и горам к Иеруса-
лиму. Он идет по волнистым полям, среди ржавых пашней и зеленых посевов,
то и дело встречает вереницы верблюдов, стада черных коз и серых овец,
кучками толпящихся то там, то здесь под охраной полудиких пастухов и со-
бак, похожих на шакалов.
- Но, боже, сколько маку! - говорит мой спутник, русский еврей, ста-
рик с большой серо-сизой бородой.
А за Лиддой и Рамлэ, - каменными кубами арабских городков, ярко беле-
ющих под ярко-синим небом среди финиковых пальм и кипарисов, - почва
становится еще суше, еще кремнистое и волнистей, а хлеба еще слабее и
жиже. Начинается подъем, - до самого Иерусалима. Уже виден впереди серый
камень, синь впадин и ущелий. Поезд медленно выбивает такт короткими
вздохами, свистки его делаются гулки и звонки, путь извилистей; мы гля-
дим на небо уже из какой-то голой, каменистой котловины. И вот котловины
начинают сменяться котловинами, ущелья ущельями... Иногда они оживляются
сожженной зноем зеленью деревьев, растущих на их кремнистых ложах, или
пелазгическими останками хананейских укреплений на куполообразных верши-
нах; иногда овцами, рассыпанными по сухим обрывам, среди голышей в лиша-
ях и колючках; или рядами каменных оградок, - следами террас, на которых
спокон веку разводили здесь сады и виноградники... Только где же те
"бездны", которыми будто бы поражают Иудейские горы? Где высоты, что
будто бы "еще дышат величием Иеговы и ужасами смерти"?
Солнце скрылось, в горах тень. Мы уже в самой сердцевине их. Все под-
нимаясь и поднимаясь, проползаем кремнистые долины, извивающейся гусени-
цей огибает поезд серо-желтые каменные ковриги, густо усыпанные круглыми
голышами... Это именно здесь, в одной из этих котловин, "взял посох свой
в руку свою Давид и выбрал пять гладких камней из ручья и поразил Голиа-
фа..."
Перед вечером поезд выползает, наконец, на темя гор - и вдали, среди
нагих перевалов и впадин, изрезанных белыми лентами дорог, показываются
черепичные кровли нового Иерусалима, окружившего с запада зубчатую сара-
цинскую стену старого, лежащего на скрытом от нас скате к востоку. Тут
мой спутник поднимается с места, становится лицом к окну, закр