шинное безносое лицо вызывают в
моем сердце почти такое же благоговение, какое было в сердцах подданных
Хуфу:
"Честь тебе, старец, многоликий владыка, испускающий лучи, разгоняю-
щий мрак!"
И, спустившись к лапам Сфинкса, я заглядываю в полузасыпанную шахту
между ними и несмело поднимаю глаза на красноватый исполинский лик
его...
Есть "Свет Зодиака". Он встает серебристым пирамидальным сиянием на
темном небе жарких стран долго спустя по закате. Он еще не разгадан. Но
божественная наука о небе называет его свечением первобытного светонос-
ного вещества, из которого склубилось солнце. Я еще помню отблеск зака-
тившегося Солнца Греции. Теперь, возле Сфинкса, в катакомбах мира, зоди-
акальный свет первобытной веры встает передо мною во всем своем страшном
величии.
IV
От света, от блеска песков и неба я был пьян всю дорогу до Каира.
Жаркая сквозная тень бесконечной аллеи кружевом бежала по лошадям, по
спине извозчика, по моим коленям. Разливы спелых хлебов дремали полуден-
ной дремотой. Полуденным сном и солнцем был отягчен зоологический парк.
Жутко и пышно было в нем в этот час! Я остановил коляску и вошел.
До земли висели ветви мимоз. Высоко возносились в пламенный воздух, в
пыльно-серебристое небо пальмы. Накалялись цветники. На горячих дорожках
млели, цепенели огромные, сказочно разноцветные бабочки сказочно богатых
рисунков. В загоне под какими-то высокими зонтичными деревьями стоял по-
катый жираф, древнеегипетские изображения которого считались когда-то
баснословной смесью всех животных, и, поводя змеиной шеей, тянулся рога-
той головкой к листьям макушек; и нельзя было понять, льются ли это узо-
ры светотени или блестит и переливается его песочно-пантеровая шкура. В
других загонах, закрыв ясные девичьи глазки, истомленные душной тенью,
лежали палевые газели и антилопы. Дальше снова шли открытые солнцу пруды
и поляны. Неподвижно, на одной ноге, как на блестящей трости, стояли в
теплой грязной воде прудов розовые фламинго, надутые пеликаны, хохлатые
тонкие цапли. Неподвижно, бронзово-зелеными маслянистыми бревнами, лежа-
ли среди плавучих островов допотопные хампсы Египта - свиноглазые кроко-
дилы, до половины высунувшись на горячую илистую отмель. И бессильно,
плоско растягивались на песке и пестрых камнях, за частой сеткой клеток,
плетевидные гады, большеротые, остроглазые, с самоцветными головками.
Иные сверкали всем великолепием палитры в свежих красках, иные - иерог-
лифами точек, решеток, полос. Медленно ползла серая, в черных чешуйках,
"кошачья змея" и, как всякий ползучий гад, казалась длинной-длинной.
"Ночные" змеи дремали. Они так втирались в песок и так сливались с ним,
что лишь случайно наталкивался я на их неподвижно-стеклянные глаза с
вертикально-хищными зрачками. Самоцветными камнями сверкали, скользя,
ящерицы. Искрились тысячи золотисто-купоросных мух. Пряно пахли нагретые
травы. Животной теплой вонью несло из загона, где бродили голенастые
страусы, нося на своих лошадиных ногах кургузые туловища в атласно-бе-
лоснежных курчавых перьях и с глупым удивлением вытягивая лысые головки
на голых шеях. Хищно, восторженно и неожиданно вскрикивали в мертвой ти-
шине крепкоклювые, горбоносые попугаи, - радужные, рубиново-синие, золо-
тые и зеленые. И тогда сад казался Эдемом, заповедным приютом блаженства
и "незнания". Но, снедаемый жаждой знания, жаждой запретного, я ходил от
решетки к решетк
моем сердце почти такое же благоговение, какое было в сердцах подданных
Хуфу:
"Честь тебе, старец, многоликий владыка, испускающий лучи, разгоняю-
щий мрак!"
И, спустившись к лапам Сфинкса, я заглядываю в полузасыпанную шахту
между ними и несмело поднимаю глаза на красноватый исполинский лик
его...
Есть "Свет Зодиака". Он встает серебристым пирамидальным сиянием на
темном небе жарких стран долго спустя по закате. Он еще не разгадан. Но
божественная наука о небе называет его свечением первобытного светонос-
ного вещества, из которого склубилось солнце. Я еще помню отблеск зака-
тившегося Солнца Греции. Теперь, возле Сфинкса, в катакомбах мира, зоди-
акальный свет первобытной веры встает передо мною во всем своем страшном
величии.
IV
От света, от блеска песков и неба я был пьян всю дорогу до Каира.
Жаркая сквозная тень бесконечной аллеи кружевом бежала по лошадям, по
спине извозчика, по моим коленям. Разливы спелых хлебов дремали полуден-
ной дремотой. Полуденным сном и солнцем был отягчен зоологический парк.
Жутко и пышно было в нем в этот час! Я остановил коляску и вошел.
До земли висели ветви мимоз. Высоко возносились в пламенный воздух, в
пыльно-серебристое небо пальмы. Накалялись цветники. На горячих дорожках
млели, цепенели огромные, сказочно разноцветные бабочки сказочно богатых
рисунков. В загоне под какими-то высокими зонтичными деревьями стоял по-
катый жираф, древнеегипетские изображения которого считались когда-то
баснословной смесью всех животных, и, поводя змеиной шеей, тянулся рога-
той головкой к листьям макушек; и нельзя было понять, льются ли это узо-
ры светотени или блестит и переливается его песочно-пантеровая шкура. В
других загонах, закрыв ясные девичьи глазки, истомленные душной тенью,
лежали палевые газели и антилопы. Дальше снова шли открытые солнцу пруды
и поляны. Неподвижно, на одной ноге, как на блестящей трости, стояли в
теплой грязной воде прудов розовые фламинго, надутые пеликаны, хохлатые
тонкие цапли. Неподвижно, бронзово-зелеными маслянистыми бревнами, лежа-
ли среди плавучих островов допотопные хампсы Египта - свиноглазые кроко-
дилы, до половины высунувшись на горячую илистую отмель. И бессильно,
плоско растягивались на песке и пестрых камнях, за частой сеткой клеток,
плетевидные гады, большеротые, остроглазые, с самоцветными головками.
Иные сверкали всем великолепием палитры в свежих красках, иные - иерог-
лифами точек, решеток, полос. Медленно ползла серая, в черных чешуйках,
"кошачья змея" и, как всякий ползучий гад, казалась длинной-длинной.
"Ночные" змеи дремали. Они так втирались в песок и так сливались с ним,
что лишь случайно наталкивался я на их неподвижно-стеклянные глаза с
вертикально-хищными зрачками. Самоцветными камнями сверкали, скользя,
ящерицы. Искрились тысячи золотисто-купоросных мух. Пряно пахли нагретые
травы. Животной теплой вонью несло из загона, где бродили голенастые
страусы, нося на своих лошадиных ногах кургузые туловища в атласно-бе-
лоснежных курчавых перьях и с глупым удивлением вытягивая лысые головки
на голых шеях. Хищно, восторженно и неожиданно вскрикивали в мертвой ти-
шине крепкоклювые, горбоносые попугаи, - радужные, рубиново-синие, золо-
тые и зеленые. И тогда сад казался Эдемом, заповедным приютом блаженства
и "незнания". Но, снедаемый жаждой знания, жаждой запретного, я ходил от
решетки к решетк