второй треугольник, пирамида Хафри. Ее
громада, почти равная первой и тоже утонувшая в слоистых песках, снизу
ободрана, доисторически груба и проста, как и Хуфу, но вверху блестит
розовым гранитом. В чистом воздухе она кажется необыкновенно близкой. Но
еще более четки на сини небосклона грани третьей - "красной" пирамиды
Менкери, еще сплошь покрытой сиенитом. Она гораздо меньше и острее двух
первых. А к горизонту, там, где пустыня, поднимаясь волнистыми буграми,
ярко подчеркивает сине-лиловое небо, теряется за песками еще несколько
маленьких конусов... Вот она, ясность красок, нагота и радость пустыни!
Вход в Великую пирамиду передо мною. Пески засыпали ее скат как раз
до того места, где нашли когда-то отверстие в "самое таинственное святи-
лище мира". Я знаю, что это отверстие падает вниз по скользкому склону в
триста футов, в удушающий мрак, в тесноту. Там теперь нет ничего, кроме
тьмы, летучих мышей и огромной гробницы без крышки... Где же кости того,
кто вот уже шесть тысяч лет изумляет землю? Они, говорят, покоились на
дне шахты, - под пирамидой, а не в ней. Шахта будто бы соединялась под-
земным ходом с Нилом... с подземным капищем Изиды, которой посвящена пи-
рамида... с ходом под Сфинкс... Но не все ли равно? Вот я стою и касаюсь
камней, может быть, самых древних из тех, что вытесали люди! С тех пор,
как их клали в такое же знойное утро, как и нынче, тысячи раз изменялось
лицо земли. Только через двадцать веков после этого утра родился Моисей.
Через сорок - пришел на берег Тивериадского моря Иисус... Но исчезают
века, тысячелетия, - и вот, братски соединяется моя рука с сизой рукой
аравийского пленника, клавшего эти камни...
К Сфинксу иду по указаниям самого Хуфу: "Гор живой, царь Египта Хуфу,
нашел храм Изиды, покровительницы пирамиды, рядом с храмом Сфинкса, к
северо-западу от храма Озириса, господина гробницы, и построил себе пи-
рамиду рядом с храмом этой богини... Место Сфинкса - к югу от храма Изи-
ды, покровительницы пирамиды, и к северу от храма Озириса..."
По песчаным шелковистым буграм цвета львиной шкуры я спускаюсь от пи-
рамиды в котловину, где лежит каменное стоаршинное чудовище, каменная
гряда с тринадцатиаршинной головой. И вступаю в святая святых Египта.
Это уже последняя ступень истории!
Вокруг меня мертвое, жаркое море дюн и долин, полузасыпанных песками
скал и могильников. Все блестит, как атлас, отделяясь от шелковистой ла-
зури. Всюду гробовая тишина и бездна пламенного света. Вот страшная из-
вилистая полоса на песке, - здесь протащила свой жгут змея, может быть,
сама Фи, знаменитая в священных писаниях Египта, вся желто-бурая, вся в
бурых поперечных лентах, с маленькими вертикальными глазками, от всех
гадов отличная рожками. Ноги мои вязнут, солнце жжет тело сквозь тонкую
белую одежду. Пробковый шлем внутри весь мокрый. Но я иду и не свожу
глаз со Сфинкса.
Туловище его высечено из гранита целиком, - приставлены только голова
и плечи. Грудь обита, плоска, слоиста. Лапы обезображены. И весь он,
грубый, дикий, сказочно-громадный, носит следы жуткой древности и той
борьбы, что с незапамятных времен суждена ему, как защитнику "Страны
Солнца", Страны Жизни, от Сета, бога Смерти. Он весь в трещинах и кажет-
ся покосившимся от песков наискось засыпающих его. Но как спокойно, спо-
койно глядит он куда-то на восток, на далекую солнечно-мглистую долину
Нила! Его женственная голова, его пятиар
громада, почти равная первой и тоже утонувшая в слоистых песках, снизу
ободрана, доисторически груба и проста, как и Хуфу, но вверху блестит
розовым гранитом. В чистом воздухе она кажется необыкновенно близкой. Но
еще более четки на сини небосклона грани третьей - "красной" пирамиды
Менкери, еще сплошь покрытой сиенитом. Она гораздо меньше и острее двух
первых. А к горизонту, там, где пустыня, поднимаясь волнистыми буграми,
ярко подчеркивает сине-лиловое небо, теряется за песками еще несколько
маленьких конусов... Вот она, ясность красок, нагота и радость пустыни!
Вход в Великую пирамиду передо мною. Пески засыпали ее скат как раз
до того места, где нашли когда-то отверстие в "самое таинственное святи-
лище мира". Я знаю, что это отверстие падает вниз по скользкому склону в
триста футов, в удушающий мрак, в тесноту. Там теперь нет ничего, кроме
тьмы, летучих мышей и огромной гробницы без крышки... Где же кости того,
кто вот уже шесть тысяч лет изумляет землю? Они, говорят, покоились на
дне шахты, - под пирамидой, а не в ней. Шахта будто бы соединялась под-
земным ходом с Нилом... с подземным капищем Изиды, которой посвящена пи-
рамида... с ходом под Сфинкс... Но не все ли равно? Вот я стою и касаюсь
камней, может быть, самых древних из тех, что вытесали люди! С тех пор,
как их клали в такое же знойное утро, как и нынче, тысячи раз изменялось
лицо земли. Только через двадцать веков после этого утра родился Моисей.
Через сорок - пришел на берег Тивериадского моря Иисус... Но исчезают
века, тысячелетия, - и вот, братски соединяется моя рука с сизой рукой
аравийского пленника, клавшего эти камни...
К Сфинксу иду по указаниям самого Хуфу: "Гор живой, царь Египта Хуфу,
нашел храм Изиды, покровительницы пирамиды, рядом с храмом Сфинкса, к
северо-западу от храма Озириса, господина гробницы, и построил себе пи-
рамиду рядом с храмом этой богини... Место Сфинкса - к югу от храма Изи-
ды, покровительницы пирамиды, и к северу от храма Озириса..."
По песчаным шелковистым буграм цвета львиной шкуры я спускаюсь от пи-
рамиды в котловину, где лежит каменное стоаршинное чудовище, каменная
гряда с тринадцатиаршинной головой. И вступаю в святая святых Египта.
Это уже последняя ступень истории!
Вокруг меня мертвое, жаркое море дюн и долин, полузасыпанных песками
скал и могильников. Все блестит, как атлас, отделяясь от шелковистой ла-
зури. Всюду гробовая тишина и бездна пламенного света. Вот страшная из-
вилистая полоса на песке, - здесь протащила свой жгут змея, может быть,
сама Фи, знаменитая в священных писаниях Египта, вся желто-бурая, вся в
бурых поперечных лентах, с маленькими вертикальными глазками, от всех
гадов отличная рожками. Ноги мои вязнут, солнце жжет тело сквозь тонкую
белую одежду. Пробковый шлем внутри весь мокрый. Но я иду и не свожу
глаз со Сфинкса.
Туловище его высечено из гранита целиком, - приставлены только голова
и плечи. Грудь обита, плоска, слоиста. Лапы обезображены. И весь он,
грубый, дикий, сказочно-громадный, носит следы жуткой древности и той
борьбы, что с незапамятных времен суждена ему, как защитнику "Страны
Солнца", Страны Жизни, от Сета, бога Смерти. Он весь в трещинах и кажет-
ся покосившимся от песков наискось засыпающих его. Но как спокойно, спо-
койно глядит он куда-то на восток, на далекую солнечно-мглистую долину
Нила! Его женственная голова, его пятиар