од деревом - араб в пыш-
ной старинной одежде и громадном тюрбане. Страстно завыл и загудел ор-
кестр, и араб, приложив одну руку к сердцу, а другую, дрожащую, вытянув,
разразился такими гнусавыми воплями, что весь партер затрепетал от ру-
коплесканий. Араб жаловался на несчастную любовь и прозакладывал кому-то
душу, лишь бы увидеть свою милую. Затем он смолк, закрыл лицо руками и
затрясся от беззвучных рыданий. А наплакавшись, глубоко вздохнул, снял
темный широчайший халат, положил его подушкой под деревом и, оставшись в
другом, бледно-розовом, лег спать. Музыка под сурдинку запиликала что-то
осторожное, хитрое. И тогда из-за кулис бесшумно выпорхнули черти в
красных балахонах, с белыми изображениями черепов на груди. Радостно
подвывая и взвизгивая, они закружились над своей добычей. И вдруг ухнул
барабан - и, подхватив спящего, черти бросились за кулисы...
Домой я вернулся за полночь. Каир затихал. Съедаемый москитами, я без
сна лежал на широкой постели в жарком номере. Перед рассветом взошел ме-
сяц, озарил теплым золотистым светом верхушки пальм во дворе отеля и
противоположные балконы, и в окна потянуло свежестью. Я стал забываться.
Но тут воздух внезапно дрогнул от мощного трубного рева. Рев загремел
победно, оглушающе - и, внезапно сорвавшись, разразился страшным, захле-
бывающимся скрипом. Рыдал в соседнем дворе осел - и рыдал бесконечно
долго!
Утро в Каире восхитительно. Чистые широкие проспекты еще в тени и
пусты. Снова полита зелень в цветниках, палисадниках и скверах, нежно и
свежо пахнущих. Верхушки пальм розовеют, небо легко и жемчужно-бирюзово.
Экипаж быстро катится по гладким мостовым. Едем к пирамидам. Вот мост с
бронзовыми львами через Нил. Свет утреннего солнца ослепительно блещет
над розово-голубым морем пара, в котором тонут и острова, и вся долина
Нила. "Привет тебе, Амон-Ра-Гормахис, сам себя производящий! Привет те-
бе, священный ястреб со сверкающими крыльями, многоцветный феникс! При-
вет тебе, дитя, ежедневно рождающееся, старец, проплывающий вечность!"
Нил под мостом дымится, и в дыму медленно идут серые паруса барок.
Вереницы ослов и верблюдов, нагруженных овощами, зеленью, молоком, пти-
цей, тянутся на базары и несут в город простоту деревни, здоровье полей.
Переезжаем остров, потом рукав Нила, едем мимо зоологического парка, - и
впереди открывается низменность, равнина зреющих ячменей и пшеницы: сто-
ит время Шаму, как называли египтяне жатву. И прямая, как стрела, аллея
акаций до самой пустыни прорезывает эту равнину. Там, в самом конце ал-
леи, как деревенские риги, стоят на обрыве скалисто-песчаного плоско-
горья три каменных треугольника цвета старой соломы.
Когда мы подъезжаем к этому обрыву, резко желтеет его песок и мягко и
четко возносятся над ним в прозрачный воздух зубчатые грани каменной
громады ржаво-соломенного цвета: Великая пирамида Хуфу!
От нее - один из самых дивных видов в мире. Целая страна, чуть не вся
низменность Дельты, теряется на севере, радуя вечной молодостью природы:
молоды кажутся отсюда, из пустыни, с древнейшего на земле кладбища, эти
нивы, пальмы, селения! На юге тонет в солнечном тумане долина Нила. Впе-
реди чуть виден мутно-аспидный Каир и призраки Аравийских гор. А сама
пирамида, стоящая сзади меня, восходит до ярких небес великой ребристой
горой.
Обойдя ее, я вижу, что северный бок ее высоко занесен песком. Вдали,
в сторону Ливийской пустыни, -
ной старинной одежде и громадном тюрбане. Страстно завыл и загудел ор-
кестр, и араб, приложив одну руку к сердцу, а другую, дрожащую, вытянув,
разразился такими гнусавыми воплями, что весь партер затрепетал от ру-
коплесканий. Араб жаловался на несчастную любовь и прозакладывал кому-то
душу, лишь бы увидеть свою милую. Затем он смолк, закрыл лицо руками и
затрясся от беззвучных рыданий. А наплакавшись, глубоко вздохнул, снял
темный широчайший халат, положил его подушкой под деревом и, оставшись в
другом, бледно-розовом, лег спать. Музыка под сурдинку запиликала что-то
осторожное, хитрое. И тогда из-за кулис бесшумно выпорхнули черти в
красных балахонах, с белыми изображениями черепов на груди. Радостно
подвывая и взвизгивая, они закружились над своей добычей. И вдруг ухнул
барабан - и, подхватив спящего, черти бросились за кулисы...
Домой я вернулся за полночь. Каир затихал. Съедаемый москитами, я без
сна лежал на широкой постели в жарком номере. Перед рассветом взошел ме-
сяц, озарил теплым золотистым светом верхушки пальм во дворе отеля и
противоположные балконы, и в окна потянуло свежестью. Я стал забываться.
Но тут воздух внезапно дрогнул от мощного трубного рева. Рев загремел
победно, оглушающе - и, внезапно сорвавшись, разразился страшным, захле-
бывающимся скрипом. Рыдал в соседнем дворе осел - и рыдал бесконечно
долго!
Утро в Каире восхитительно. Чистые широкие проспекты еще в тени и
пусты. Снова полита зелень в цветниках, палисадниках и скверах, нежно и
свежо пахнущих. Верхушки пальм розовеют, небо легко и жемчужно-бирюзово.
Экипаж быстро катится по гладким мостовым. Едем к пирамидам. Вот мост с
бронзовыми львами через Нил. Свет утреннего солнца ослепительно блещет
над розово-голубым морем пара, в котором тонут и острова, и вся долина
Нила. "Привет тебе, Амон-Ра-Гормахис, сам себя производящий! Привет те-
бе, священный ястреб со сверкающими крыльями, многоцветный феникс! При-
вет тебе, дитя, ежедневно рождающееся, старец, проплывающий вечность!"
Нил под мостом дымится, и в дыму медленно идут серые паруса барок.
Вереницы ослов и верблюдов, нагруженных овощами, зеленью, молоком, пти-
цей, тянутся на базары и несут в город простоту деревни, здоровье полей.
Переезжаем остров, потом рукав Нила, едем мимо зоологического парка, - и
впереди открывается низменность, равнина зреющих ячменей и пшеницы: сто-
ит время Шаму, как называли египтяне жатву. И прямая, как стрела, аллея
акаций до самой пустыни прорезывает эту равнину. Там, в самом конце ал-
леи, как деревенские риги, стоят на обрыве скалисто-песчаного плоско-
горья три каменных треугольника цвета старой соломы.
Когда мы подъезжаем к этому обрыву, резко желтеет его песок и мягко и
четко возносятся над ним в прозрачный воздух зубчатые грани каменной
громады ржаво-соломенного цвета: Великая пирамида Хуфу!
От нее - один из самых дивных видов в мире. Целая страна, чуть не вся
низменность Дельты, теряется на севере, радуя вечной молодостью природы:
молоды кажутся отсюда, из пустыни, с древнейшего на земле кладбища, эти
нивы, пальмы, селения! На юге тонет в солнечном тумане долина Нила. Впе-
реди чуть виден мутно-аспидный Каир и призраки Аравийских гор. А сама
пирамида, стоящая сзади меня, восходит до ярких небес великой ребристой
горой.
Обойдя ее, я вижу, что северный бок ее высоко занесен песком. Вдали,
в сторону Ливийской пустыни, -