зле топких берегов.
Одна из самых дорогих дач недалеко от озера: дом в
шведском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед
обширной террасой.
Хозяйка весь день в легком нарядном матинэ с кружевами,
сияющая тридцатилетней купеческой красотой и спокойным
довольством летней жизни. Муж уезжает в контору в Москву в
девять утра, возвращается в шесть вечера, сильный, усталый,
голодный, и тотчас идет купаться перед обедом, с облегчением
раздевается в нагретой за день купальне и пахнет здоровым
потом, крепким простонародным телом...
Вечер в конце июня. Со стола на террасе еще не убран
самовар. Хозяйка чистит на варенье ягоды. Друг мужа, приехавший
на дачу в гости на несколько дней, курит и смотрит на ее
обнаженные до локтей холеные круглые руки. (Знаток и собиратель
древних русских икон, изящный и сухой сложением человек с
небольшими подстриженными усами, с живым взглядом, одетый как
для тенниса.) Смотрит и говорит:
-- Кума, можно поцеловать руку? Не могу спокойно смотреть.
Руки в соку, -- подставляет блестящий локоть.
Чуть коснувшись его губами, говорит с запинкой:
-- Кума...
-- Что, кум?
-- Знаете, какая история: у одного человека сердце ушло из
рук и он сказал уму: прощай!
-- Как это сердце ушло из рук?
-- Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт.
-- Знаю. Но что значит сердце ушло из рук?
-- А это значит, что человек влюбился. Вот как я ч вас.
-- Похоже, что и вы сказали уму: прощай.
-- Да, кума, сказал.
Улыбается рассеянно, будто занятая только своим делом:
-- С чем вас и поздравляю.
-- Я серьезно.
-- На здоровье.
-- Это не здоровье, кума, а очень тяжелая болезнь.
-- Бедный. Надо лечиться. И давно это с вами?
-- Давно, кума. Знаете, с каких пор? С того дня, когда мы
с вами ни с того ни с сего крестили у Савельевых, -- не
понимаю, какая нелегкая дернула их позвать крестить именно нас
с вами... Помните, какая метель была в тот день, и как вы
приехали вся в снегу, возбужденная быстрой ездой и метелью, как
я сам снял с вас соболью шубку, и вы вошли в залу в скромном
белом шелковом платье с жемчужным крестиком на слегка открытой
груди, а потом держали ребенка на руках с завернутыми
рукавчиками, стояли со мной у купели, глядя на меня с какой-то
смущенной полуулыбкой... Тут-то и началось между нами что-то
тайное, какая-то греховная близость, наше как бы уже родство и
оттого особенное вожделение.
-- Parlez pour vous...19
-- А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не понимал --
то ли это от гиацинтов на столе так чудесно, молодо, свежо
пахнет или от вас... Вот с тех пор я и заболел. И вылечить меня
можете только вы.
Посмотрела исподлобья:
-- Да, я этот день хорошо помню. А что до леченья, то
жаль, что Дмитрий Николаевич нынче ночует в Москве, --- он бы
вам тотчас посоветовал настоящего доктора.
-- А почему он ночует в Москве?
-- Сказал утром, уходя на станцию, что нынче у них
заседание пайщиков, перед разъездом. Все разъезжаются -- кто в
Кисловодск, кто за границу.
-- Но он мог бы с двенадцатичасовым вернуться.
-- А прощальное пьянство после заседания в "Мавритании"?
За обедом он грустно молчал, неожиданно пошутил:
-- А не закатиться ли и мне в "Мавританию" с
десятичасовым, вдребезг
Одна из самых дорогих дач недалеко от озера: дом в
шведском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед
обширной террасой.
Хозяйка весь день в легком нарядном матинэ с кружевами,
сияющая тридцатилетней купеческой красотой и спокойным
довольством летней жизни. Муж уезжает в контору в Москву в
девять утра, возвращается в шесть вечера, сильный, усталый,
голодный, и тотчас идет купаться перед обедом, с облегчением
раздевается в нагретой за день купальне и пахнет здоровым
потом, крепким простонародным телом...
Вечер в конце июня. Со стола на террасе еще не убран
самовар. Хозяйка чистит на варенье ягоды. Друг мужа, приехавший
на дачу в гости на несколько дней, курит и смотрит на ее
обнаженные до локтей холеные круглые руки. (Знаток и собиратель
древних русских икон, изящный и сухой сложением человек с
небольшими подстриженными усами, с живым взглядом, одетый как
для тенниса.) Смотрит и говорит:
-- Кума, можно поцеловать руку? Не могу спокойно смотреть.
Руки в соку, -- подставляет блестящий локоть.
Чуть коснувшись его губами, говорит с запинкой:
-- Кума...
-- Что, кум?
-- Знаете, какая история: у одного человека сердце ушло из
рук и он сказал уму: прощай!
-- Как это сердце ушло из рук?
-- Это из Саади, кума. Был такой персидский поэт.
-- Знаю. Но что значит сердце ушло из рук?
-- А это значит, что человек влюбился. Вот как я ч вас.
-- Похоже, что и вы сказали уму: прощай.
-- Да, кума, сказал.
Улыбается рассеянно, будто занятая только своим делом:
-- С чем вас и поздравляю.
-- Я серьезно.
-- На здоровье.
-- Это не здоровье, кума, а очень тяжелая болезнь.
-- Бедный. Надо лечиться. И давно это с вами?
-- Давно, кума. Знаете, с каких пор? С того дня, когда мы
с вами ни с того ни с сего крестили у Савельевых, -- не
понимаю, какая нелегкая дернула их позвать крестить именно нас
с вами... Помните, какая метель была в тот день, и как вы
приехали вся в снегу, возбужденная быстрой ездой и метелью, как
я сам снял с вас соболью шубку, и вы вошли в залу в скромном
белом шелковом платье с жемчужным крестиком на слегка открытой
груди, а потом держали ребенка на руках с завернутыми
рукавчиками, стояли со мной у купели, глядя на меня с какой-то
смущенной полуулыбкой... Тут-то и началось между нами что-то
тайное, какая-то греховная близость, наше как бы уже родство и
оттого особенное вожделение.
-- Parlez pour vous...19
-- А потом мы рядом сидели за завтраком, и я не понимал --
то ли это от гиацинтов на столе так чудесно, молодо, свежо
пахнет или от вас... Вот с тех пор я и заболел. И вылечить меня
можете только вы.
Посмотрела исподлобья:
-- Да, я этот день хорошо помню. А что до леченья, то
жаль, что Дмитрий Николаевич нынче ночует в Москве, --- он бы
вам тотчас посоветовал настоящего доктора.
-- А почему он ночует в Москве?
-- Сказал утром, уходя на станцию, что нынче у них
заседание пайщиков, перед разъездом. Все разъезжаются -- кто в
Кисловодск, кто за границу.
-- Но он мог бы с двенадцатичасовым вернуться.
-- А прощальное пьянство после заседания в "Мавритании"?
За обедом он грустно молчал, неожиданно пошутил:
-- А не закатиться ли и мне в "Мавританию" с
десятичасовым, вдребезг