шишь
плеск идущих мимо плотов, перекличку мужицких голосов на них
или на баржах, на белянах, предостерегающие друг друга крики,
разнотонную музыку то гулких, то низких пароходных гудков и
сливающиеся с ними терции каких-нибудь шибко бегущих речных
паровичков, вспоминаешь все эти разбойничьи и татарские слова
-- Балахна, Васильсурск, Чебоксары, Жигули, Батраки, Хвалынск
-- и страшные орды грузчиков на их пристанях, потом всю
несравненную красоту старых волжских церквей -- и только
головой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравнима эта
самая наша Русь! А посмотришь вокруг -- что это, собственно,
такое, этот трактир? Свайная постройка, бревенчатый сарай с
окнами в топорных рамах, уставленный столами под белыми, но
нечистыми скатертями с тяжелыми дешевыми приборами, где в
солонках соль перемешана с перцем и салфетки пахнут серым
мылом, дощатый помост, то есть балаганная эстрада для
балалаечников, гармонистов и арфянок, освещенная по задней
стене керосиновыми лампочками с ослепительными жестяными
рефлекторами, желтоволосые половые, хозяин из мужиков с
толстыми волосами, с медвежьими глазками -- и как соединить все
это с тем, что тут то и дело выпивается за ночь на тысячу
рублей мумму и редерсру! Все это, знаете, тоже Русь... Но не
надоел ли я вам?
-- Помилуйте! -- сказал я,
-- Ну так позвольте кончить. Я все это клоню к тому, в
каком похабном месте вдруг опять встретил я ее во всей ее
чистой, благородной прелести и с каким спутником! К полночи
трактир стал оживать и наполняться: зажгли под потолком
огромную и страшно жаркую лампу, лампы по стенам, лампочки на
стене за помостом, вышел целый полк половых, повалила толпа
гостей: конечно, купеческие сынки, чиновники, подрядчики,
пароходные капитаны, труппа актеров, гастролировавших в
городе... половые, развратно изгибаясь, забегали с подносами, в
компаниях за столами пошел галдеж, хохот, поплыл табачный дым,
на помост вышли и в два ряда сели по его бокам балалаечники в
оперно-крестьянских рубахах, в чистеньких онучах и новеньких
лаптях, за ними вышел и фронтом стал хор нарумяненных и
набеленных блядчонок, одинаково заложивших руки за спину и
резкими голосами, с ничего не выражающими лицами подхвативших
под зазвеневшие балалайки жалостную, протяжную песню про
какого-то несчастного "воина", будто бы вернувшегося из долгого
турецкого плена: "Ивво рад-ныи-и ни узнали-и, спроси-и-ли
воин-а, кто ты-ты..." Потом вышел с огромной гармоньей в руках
какой-то "знаменитый Иван Грачев", сел на стул у самого края
помоста и тряхнул густыми, хамски разобранными на прямой ряд
белобрысыми волосами: морда полотера, желтая косоворотка,
расшитая по высокому вороту и подолу красным шелком, жгут
красного пояса с длинно висящими махрами, новые сапоги с
лакированными голенищами... Тряхнул волосами, уложил на
поднятое колено гармонию-трехрядку в черных с золотом мехах,
устремил оловянные глаза куда-то вверх, сделал залихватский
перебор на ладах -- и зарычал, запел ими, ломая, извивая и
растягивая меха толстой змеей, перебирая по ладам с
удивительнейшими выкрутасами, да все громче, решительнее и
разнообразнее, потом вскинул морду, закрыл глаза и залился
женским голосом: "Я вечор в лужках гуляла, грусть хотела
плеск идущих мимо плотов, перекличку мужицких голосов на них
или на баржах, на белянах, предостерегающие друг друга крики,
разнотонную музыку то гулких, то низких пароходных гудков и
сливающиеся с ними терции каких-нибудь шибко бегущих речных
паровичков, вспоминаешь все эти разбойничьи и татарские слова
-- Балахна, Васильсурск, Чебоксары, Жигули, Батраки, Хвалынск
-- и страшные орды грузчиков на их пристанях, потом всю
несравненную красоту старых волжских церквей -- и только
головой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравнима эта
самая наша Русь! А посмотришь вокруг -- что это, собственно,
такое, этот трактир? Свайная постройка, бревенчатый сарай с
окнами в топорных рамах, уставленный столами под белыми, но
нечистыми скатертями с тяжелыми дешевыми приборами, где в
солонках соль перемешана с перцем и салфетки пахнут серым
мылом, дощатый помост, то есть балаганная эстрада для
балалаечников, гармонистов и арфянок, освещенная по задней
стене керосиновыми лампочками с ослепительными жестяными
рефлекторами, желтоволосые половые, хозяин из мужиков с
толстыми волосами, с медвежьими глазками -- и как соединить все
это с тем, что тут то и дело выпивается за ночь на тысячу
рублей мумму и редерсру! Все это, знаете, тоже Русь... Но не
надоел ли я вам?
-- Помилуйте! -- сказал я,
-- Ну так позвольте кончить. Я все это клоню к тому, в
каком похабном месте вдруг опять встретил я ее во всей ее
чистой, благородной прелести и с каким спутником! К полночи
трактир стал оживать и наполняться: зажгли под потолком
огромную и страшно жаркую лампу, лампы по стенам, лампочки на
стене за помостом, вышел целый полк половых, повалила толпа
гостей: конечно, купеческие сынки, чиновники, подрядчики,
пароходные капитаны, труппа актеров, гастролировавших в
городе... половые, развратно изгибаясь, забегали с подносами, в
компаниях за столами пошел галдеж, хохот, поплыл табачный дым,
на помост вышли и в два ряда сели по его бокам балалаечники в
оперно-крестьянских рубахах, в чистеньких онучах и новеньких
лаптях, за ними вышел и фронтом стал хор нарумяненных и
набеленных блядчонок, одинаково заложивших руки за спину и
резкими голосами, с ничего не выражающими лицами подхвативших
под зазвеневшие балалайки жалостную, протяжную песню про
какого-то несчастного "воина", будто бы вернувшегося из долгого
турецкого плена: "Ивво рад-ныи-и ни узнали-и, спроси-и-ли
воин-а, кто ты-ты..." Потом вышел с огромной гармоньей в руках
какой-то "знаменитый Иван Грачев", сел на стул у самого края
помоста и тряхнул густыми, хамски разобранными на прямой ряд
белобрысыми волосами: морда полотера, желтая косоворотка,
расшитая по высокому вороту и подолу красным шелком, жгут
красного пояса с длинно висящими махрами, новые сапоги с
лакированными голенищами... Тряхнул волосами, уложил на
поднятое колено гармонию-трехрядку в черных с золотом мехах,
устремил оловянные глаза куда-то вверх, сделал залихватский
перебор на ладах -- и зарычал, запел ими, ломая, извивая и
растягивая меха толстой змеей, перебирая по ладам с
удивительнейшими выкрутасами, да все громче, решительнее и
разнообразнее, потом вскинул морду, закрыл глаза и залился
женским голосом: "Я вечор в лужках гуляла, грусть хотела