и напиться там, выпить на брудершафт с
метрдотелем?
Она посмотрела длительно:
-- Закатиться и меня одну оставить в пустом доме? Так-то
вы помните гиацинты!
И тихо, будто задумавшись, положила ладонь на его лежавшую
на столе руку...
Во втором часу ночи, в одном шлафроке, он прокрался из ее
спальни по темному, тихому дому, под четкий стук часов в
столовой, в свою комнату, в сумраке которой светился в открытые
на садовый балкон окна дальний неживой свет всю ночь не
гаснущей зари и пахло ночной лесной свежестью. Блаженно
повалился навзничь на постель, нашарил на ночном столике спички
и портсигар, жадно закурил и закрыл глаза, вспоминая
подробности своего неожиданного счастья.
Утром в окна тянуло сыростью тихого дождя, по балкону
ровно стучали его капли. Он открыл глаза, с наслаждением
почувствовал сладкую простоту будничной жизни, подумал: "Нынче
уеду в Москву, а послезавтра в Тироль или на озеро Гарда", -- и
опять заснул.
Выйдя к завтраку, почтительно поцеловал ее руку и скромно
сел за стол, развернул салфетку...
-- Не взыщите, -- сказала она, стараясь быть как можно
проще, -- только холодная курица и простокваша. Саша, принесите
красного вина, вы опять забыли...
Потом, не поднимая глаз:
-- Пожалуйста, уезжайте нынче же. Скажите Дмитрию
Николаевичу, что вам тоже страшно захотелось в Кисловодск. Я
приеду туда недели через две, а ею отправлю в Крым к родителям,
там у них чудная дача в Мисхоре... -- Спасибо, Саша. Вы
простокваши не любите, -- хотите сыру? Саша, принесите,
пожалуйста, сыр...
-- "Вы любите ли сыр, спросили раз ханжу", -- сказал он,
неловко смеясь. -- Кума...
-- Хороша кума!
Он взял через стол и сжал ее руку, тихо говоря:
-- Правда приедете?
Она ответила ровным голосом, глядя на него с легкой
усмешкой:
-- А как ты думаешь? Обману?
-- Как мне благодарить тебя!
И тотчас подумал: "А там я ее, в этих лакированных
сапожках, в амазонке и в котелке, вероятно, тотчас же люто
возненавижу!"
25 сентября 1943
НАЧАЛО
-- А я, господа, в первый раз влюбился, или, вернее,
потерял невинность, лет двенадцати. Был я тогда гимназистом и
ехал из города домой, в деревню, на рождественские каникулы, в
один из тех теплых серых дней, что так часто бывают на Святках.
Поезд шел среди сосновых лесов в глубоких снегах, я был детски
счастлив и спокоен, чувствуя этот мягкий зимний день, эти снега
и сосны, мечтая о лыжах, ожидавших меня дома, и совсем один
сидел в жарко натопленном первом классе старинного
вагона-микст, состоявшего всего из двух отделений, то есть из
четырех красных бархатных диванов с высокими спинками, -- от
этого бархата было как будто еще жарче и душнее, -- и четырех
таких же бархатных диванчиков возле окон с другой стороны, с
проходом между ними и диванами. Там беззаботно, мирно и одиноко
провел я больше часа. Но на второй от города станции отворилась
дверь из сеней вагона, отрадно запахло зимним воздухом, вошел
носильщик с двумя чемоданами в чехлах и с портпледом из
шотландской материи, за ним очень бледная черноглазая молодая
дама в черном атласном капоре и в каракулевой шубке, а за дамой
рослый барин с желтыми совиными глазами, в оленьей шапке с
поднятыми наушниками, в поярковых валенках выше колен и в
бл
метрдотелем?
Она посмотрела длительно:
-- Закатиться и меня одну оставить в пустом доме? Так-то
вы помните гиацинты!
И тихо, будто задумавшись, положила ладонь на его лежавшую
на столе руку...
Во втором часу ночи, в одном шлафроке, он прокрался из ее
спальни по темному, тихому дому, под четкий стук часов в
столовой, в свою комнату, в сумраке которой светился в открытые
на садовый балкон окна дальний неживой свет всю ночь не
гаснущей зари и пахло ночной лесной свежестью. Блаженно
повалился навзничь на постель, нашарил на ночном столике спички
и портсигар, жадно закурил и закрыл глаза, вспоминая
подробности своего неожиданного счастья.
Утром в окна тянуло сыростью тихого дождя, по балкону
ровно стучали его капли. Он открыл глаза, с наслаждением
почувствовал сладкую простоту будничной жизни, подумал: "Нынче
уеду в Москву, а послезавтра в Тироль или на озеро Гарда", -- и
опять заснул.
Выйдя к завтраку, почтительно поцеловал ее руку и скромно
сел за стол, развернул салфетку...
-- Не взыщите, -- сказала она, стараясь быть как можно
проще, -- только холодная курица и простокваша. Саша, принесите
красного вина, вы опять забыли...
Потом, не поднимая глаз:
-- Пожалуйста, уезжайте нынче же. Скажите Дмитрию
Николаевичу, что вам тоже страшно захотелось в Кисловодск. Я
приеду туда недели через две, а ею отправлю в Крым к родителям,
там у них чудная дача в Мисхоре... -- Спасибо, Саша. Вы
простокваши не любите, -- хотите сыру? Саша, принесите,
пожалуйста, сыр...
-- "Вы любите ли сыр, спросили раз ханжу", -- сказал он,
неловко смеясь. -- Кума...
-- Хороша кума!
Он взял через стол и сжал ее руку, тихо говоря:
-- Правда приедете?
Она ответила ровным голосом, глядя на него с легкой
усмешкой:
-- А как ты думаешь? Обману?
-- Как мне благодарить тебя!
И тотчас подумал: "А там я ее, в этих лакированных
сапожках, в амазонке и в котелке, вероятно, тотчас же люто
возненавижу!"
25 сентября 1943
НАЧАЛО
-- А я, господа, в первый раз влюбился, или, вернее,
потерял невинность, лет двенадцати. Был я тогда гимназистом и
ехал из города домой, в деревню, на рождественские каникулы, в
один из тех теплых серых дней, что так часто бывают на Святках.
Поезд шел среди сосновых лесов в глубоких снегах, я был детски
счастлив и спокоен, чувствуя этот мягкий зимний день, эти снега
и сосны, мечтая о лыжах, ожидавших меня дома, и совсем один
сидел в жарко натопленном первом классе старинного
вагона-микст, состоявшего всего из двух отделений, то есть из
четырех красных бархатных диванов с высокими спинками, -- от
этого бархата было как будто еще жарче и душнее, -- и четырех
таких же бархатных диванчиков возле окон с другой стороны, с
проходом между ними и диванами. Там беззаботно, мирно и одиноко
провел я больше часа. Но на второй от города станции отворилась
дверь из сеней вагона, отрадно запахло зимним воздухом, вошел
носильщик с двумя чемоданами в чехлах и с портпледом из
шотландской материи, за ним очень бледная черноглазая молодая
дама в черном атласном капоре и в каракулевой шубке, а за дамой
рослый барин с желтыми совиными глазами, в оленьей шапке с
поднятыми наушниками, в поярковых валенках выше колен и в
бл