агом идет к
амвону, крестится и гибко опускается на колени, закидывает
голову, прижимает руки к груди, уронив зонтик на пол, и смотрит
на алтарь тем, как видно по всему, настойчиво молящим взглядом,
каким люди просят Божьей помощи в большом горе или в горячем
желании чего-нибудь. В узкое с железной решеткой окно слева от
меня светит желтоватый вечерний свет, спокойный и будто тоже
старинный, задумчивый, а впереди, в сводчатой и приземистой
глубине церкви, уже сумрачно, только мерцает золото кованных с
чудесной древней грубостью риз на образах алтарной стены, и
она, на коленях, не сводит с них глаз. Тонкая талия, лира зада,
каблучки уткнувшейся носками в пол легкой, изящной обуви...
Потом несколько раз прижимает платочек к глазам, быстро берет с
полу зонтик, точно решившись на что-то, гибко встает, бежит к
выходу, внезапно видит мое лицо -- и меня просто поражает своей
красотой ужаснейший испуг, вдруг мелькнувший в ее блестящих
слезами глазах...
В соседней зале потухла люстра, -- ресторан уже опустел,
-- и доктор взглянул на часы.
-- Нет, еще не поздно, -- сказал он. -- Всего десять. Вы
никуда не спешите? Ну так посидим еще немного, я доскажу вам
эту довольно странную историю. Странно было в ней прежде всего
то, что в тот же вечер, то есть, вернее, поздно вечером, я
опять встретил ее. Мне вдруг вздумалось поехать в летний
трактир на Волге, где я был всего два-три раза за все лето да и
то только затем, чтобы посидеть на речном воздухе после жаркого
дня в городе. Почему я поехал именно в этот уже свежий вечер,
Бог ведает: словно руководило мною что-то. Можно, конечно,
сказать, что вышла простая случайность: поехал человек от
нечего делать, и нет ничего удивительного в новой случайной
встрече. Разумеется, все это вполне справедливо. Но почему же
вышло и другое, то есть то, что я встретил ее черт знает где и
что вдруг оправдались какие-то смутные догадки и предчувствия,
испытанные мной, когда я в первый раз увидал ее, и ту
сосредоточенность, какую-то тайную тревожную цель, с которой
она шла в церковь и там так напряженно и молча, то есть чем-то
самым главным, самым подлинным, что есть в нас, молила о чем-то
Бога? Приехав и совсем забыв о ней, я долго и скучно сидел один
в этом речном кабаке, очень дорогом, кстати сказать, известном
своими купеческими ночными кутежами, нередко тысячными, и без
всякого вкуса глотал от времени до времени жигулевское пиво,
вспоминая Рейн и швейцарские озера, на которых был летом в
прошлом году, и думая о том, как вульгарны все провинциальные
русские места загородных развлечений, в частности и
приволжские. Вы бывали в приволжских городах и в подобных
трактирах на воде, на сваях?
Я ответил, что Волгу знаю мало, на поплавках там не бывал,
но легко представляю себе их.
-- Ну, конечно, -- сказал он. -- Русская провинция везде
довольно одинакова. Одно только там ни на что не похоже -- сама
Волга. С ранней весны и до зимы она всегда и всюду
необыкновенна, во всякую погоду, и что днем, что ночью. Ночью
сидишь, например, в таком трактире, смотришь в окна, из которых
состоят три его стены, а когда в летнюю ночь они все открыты на
воздух, смотришь прямо в темноту, в черноту ночи, и как-то
особенно чувствуешь все это дикое величие водных пространств за
ними: видишь тысячи рассыпанных разноцветных огней, слы
амвону, крестится и гибко опускается на колени, закидывает
голову, прижимает руки к груди, уронив зонтик на пол, и смотрит
на алтарь тем, как видно по всему, настойчиво молящим взглядом,
каким люди просят Божьей помощи в большом горе или в горячем
желании чего-нибудь. В узкое с железной решеткой окно слева от
меня светит желтоватый вечерний свет, спокойный и будто тоже
старинный, задумчивый, а впереди, в сводчатой и приземистой
глубине церкви, уже сумрачно, только мерцает золото кованных с
чудесной древней грубостью риз на образах алтарной стены, и
она, на коленях, не сводит с них глаз. Тонкая талия, лира зада,
каблучки уткнувшейся носками в пол легкой, изящной обуви...
Потом несколько раз прижимает платочек к глазам, быстро берет с
полу зонтик, точно решившись на что-то, гибко встает, бежит к
выходу, внезапно видит мое лицо -- и меня просто поражает своей
красотой ужаснейший испуг, вдруг мелькнувший в ее блестящих
слезами глазах...
В соседней зале потухла люстра, -- ресторан уже опустел,
-- и доктор взглянул на часы.
-- Нет, еще не поздно, -- сказал он. -- Всего десять. Вы
никуда не спешите? Ну так посидим еще немного, я доскажу вам
эту довольно странную историю. Странно было в ней прежде всего
то, что в тот же вечер, то есть, вернее, поздно вечером, я
опять встретил ее. Мне вдруг вздумалось поехать в летний
трактир на Волге, где я был всего два-три раза за все лето да и
то только затем, чтобы посидеть на речном воздухе после жаркого
дня в городе. Почему я поехал именно в этот уже свежий вечер,
Бог ведает: словно руководило мною что-то. Можно, конечно,
сказать, что вышла простая случайность: поехал человек от
нечего делать, и нет ничего удивительного в новой случайной
встрече. Разумеется, все это вполне справедливо. Но почему же
вышло и другое, то есть то, что я встретил ее черт знает где и
что вдруг оправдались какие-то смутные догадки и предчувствия,
испытанные мной, когда я в первый раз увидал ее, и ту
сосредоточенность, какую-то тайную тревожную цель, с которой
она шла в церковь и там так напряженно и молча, то есть чем-то
самым главным, самым подлинным, что есть в нас, молила о чем-то
Бога? Приехав и совсем забыв о ней, я долго и скучно сидел один
в этом речном кабаке, очень дорогом, кстати сказать, известном
своими купеческими ночными кутежами, нередко тысячными, и без
всякого вкуса глотал от времени до времени жигулевское пиво,
вспоминая Рейн и швейцарские озера, на которых был летом в
прошлом году, и думая о том, как вульгарны все провинциальные
русские места загородных развлечений, в частности и
приволжские. Вы бывали в приволжских городах и в подобных
трактирах на воде, на сваях?
Я ответил, что Волгу знаю мало, на поплавках там не бывал,
но легко представляю себе их.
-- Ну, конечно, -- сказал он. -- Русская провинция везде
довольно одинакова. Одно только там ни на что не похоже -- сама
Волга. С ранней весны и до зимы она всегда и всюду
необыкновенна, во всякую погоду, и что днем, что ночью. Ночью
сидишь, например, в таком трактире, смотришь в окна, из которых
состоят три его стены, а когда в летнюю ночь они все открыты на
воздух, смотришь прямо в темноту, в черноту ночи, и как-то
особенно чувствуешь все это дикое величие водных пространств за
ними: видишь тысячи рассыпанных разноцветных огней, слы