разогнать..." Вот в эту-то самую минуту и увидал я ее, и,
конечно, не одну: как раз в то время встал, чтобы позвать
полового в заплатить за пиво, да и так и ахнул: отворилась
снаружи дверь за помостом, и появилась она, в каком-то
картузике цвета хаки, в непромокаемом пальто того же цвета с
поясом, -- правда, хороша она была во всем этом удивительно,
похожа на высокого мальчика, -- а за нею, держа ее за локоть,
некто небольшого роста, в поддевке и в дворянском картузе,
темноликий и уже морщинистый, с черными беспокойными глазами.
И, понимаете, я, что называется, света Божьего невзвидел! Я
узнал в нем одного моего знакомого, промотавшегося помещика,
пьяницу, развратника, бывшего гусарского поручика, выгнанного
из полка, и, ничего не соображая, не думая, кинулся вперед
между столами так стремительно, что настиг его и ее почти при
входе, -- Иван Грачев еще кричал: "Я цветочек там искала, чтобы
милому послать..." Когда я подбежал к ним, он, взглянув на
меня, успел весело крикнуть: "А, доктор, здравствуйте", в то
время как она побледнела до гробовой синевы, но я оттолкнул его
и бешено зашептал ей: "Вы, в этом кабаке! В полночь, с
развратным пьяницей, шулером, известным всему уезду и городу!"
Я схватил ее за руку, грозя изувечить его, если она сию же
минуту не выйдет со мной отсюда вон. Он оцепенел -- что ж он
мог, зная, что я могу вот этими руками подковы ломать! Она
повернулась и, наклонив голову, пошла к выходу. Я догнал ее под
первым фонарем на булыжной набережной, взял под руку, -- она не
подняла головы, не освободила руку. За вторым фонарем, возле
скамьи, она остановилась и, уткнувшись в меня, задрожала от
слез. Я посадил ее на скамью, одной рукой держа ее мокрую от
слез, милую, тонкую девичью руку, другой обнимая за плечо. Она
несвязно выговаривала: "Нет, неправда, неправда, он хороший...
он несчастный, но он добрый, великодушный, беззаботный..." Я
молчал, -- возражать было бесполезно. Потом кликнул
проезжавшего мимо извозчика. Она стихла, и мы в молчании
поднялись в город. На площади она тихо сказала: "Теперь пустите
меня, я дойду пешком, я не хочу, чтобы вы знали, где я живу",
-- и, вдруг поцеловав мне руку, соскочила и, не оглядываясь,
неловко пошла вкось по площади... Больше я никогда не видел ее
и так и не знаю до сих пор, кто она, что она...
Когда мы расплатились, оделись внизу и вышли, доктор дошел
со мной до угла Арбата, и мы приостановились, чтобы проститься.
Было пусто и тихо -- до нового оживления к полночи, до разъезда
из театров и ужинов по ресторанам, в городе и за городом. Небо
было черно, чисто блестели фонари под молодой, нарядной зеленью
на Пречистенском бульваре, мягко пахло весенним дождем,
помочившим мостовые, пока мы сидели в "Праге".
-- А знаете, -- сказал доктор, поглядев кругом, -- я жалел
потом, что, так сказать, спас ее. Были со мной и другие случаи
в этом роде... А зачем, позвольте спросить, я вмешивался! Не
все ли равно, чем и как счастлив человек! Последствия? Да ведь
все равно они всегда существуют: ведь ото всего остаются в душе
жестокие следы, то есть воспоминания, которые особенно жестоки,
мучительны, если вспоминается что-нибудь счастливое... Ну, до
свидания, очень рад был встретиться с вами...
27 октября 1943
КУМА
Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое озеро, купальни
во