ного
и суховатого (крепкий и сильный сложением, к которому очень шла
военная форма, жестко рыжий, с серебром на висках), но он
серьезно прибавил:
-- От весны, должно быть, грустно. К старости, да еще
холостой, мечтательной, становишься вообще гораздо
чувствительнее, чем в молодости. Слышите, как пахнет тополем,
как звонко гремят трамваи? Кстати, закроем-ка окно, неуютно, --
сказал он, вставая. -- Иван Степаныч, шустовского...
Пока старый половой Иван Степаныч ходил за шустовским, он
рассеянно молчал. Когда подали и налили по рюмке, задержал
бутылку на столе и продолжал, хлебнув коньяку и из горячей
чашечки:
-- Тут еще вот что -- некоторые воспоминания. Перед вами
заходил сюда поэт Брюсов с какой-то худенькой, маленькой
девицей, похожей на бедную курсисточку, что-то четко, резко и
гневно выкрикивал своим картавым, в нос лающим голосим
метрдотелю, подбежавшему к нему, видимо, с извинениями за
отсутствие свободных мест, -- место, должно быть, было заказано
по телефону, но не оставлено, -- потом надменно удалился. Вы
его хорошо знаете, но и я с ним немного знаком, встречаюсь в
кружках, интересующихся старыми русскими иконами, -- я ими тоже
интересуюсь и уже давно, с волжских городов, где служил
когда-то несколько лет. Кроме того, и наслышан о нем
достаточно, о его романах, между прочим, так что испытал
некоторую жалость к этой, несомненно, очередной его поклоннице
и жертве. Трогательна была она ужасно, растерянно и восторженно
глядела то на этот, верно, совсем непривычный ей ресторанный
блеск, то на него, пока он скандировал свой лай, демонически
играя черными глазами и ресницами. Вот это-то и навело меня на
воспоминания. Расскажу вам одно из них, вызванное именно им,
благо оркестр уходит и можно посидеть спокойно...
Он уже покраснел от водки, от кахетинского, от коньяку,
как всегда краснеют рыжие от вина, но налил еще по рюмке.
-- Я вспомнил, -- начал он, -- как лет двадцать тому назад
шел однажды по улицам одного приволжского города некий довольно
молодой военный врач, то есть, попросту говоря, я самый. Шел по
пустякам, чтобы бросить какое-то письмо в почтовый ящик, с тем
беззаботным благополучием в душе, что иногда испытывает человек
без всякой причины в хорошую погоду. А тут как раз погода была
прекрасная, тихий, сухой, солнечный вечер начала сентября,
когда на тротуарах так приятно шуршат под ногами опавшие
листья. И вот, что-то думая, случайно поднимаю я глаза и вижу:
идет впереди меня скорым шагом очень стройная, изящная девушка
в сером костюме, в серенькой, красиво изогнутой шляпке, с серым
зонтиком в руке, обтянутой оливковой лайковой перчаткой. Вижу и
чувствую, что что-то мне в ней ужасно нравится, а кроме того,
кажется несколько странным: почему и куда так спешит?
Удивляться, казалось бы, нечему -- мало ли бывает у людей
спешных дел. Но все-таки это почему-то интригует меня.
Бессознательно прибавляю шаг и себе, почти нагоняю ее -- и,
оказывается, не напрасно. Впереди, на углу, старая низкая
церковь, и я вижу, что она направляется прямо к ней, хотя день
будничный и такой час, когда никакой службы по церквам еще нет.
Там она взбегает на паперть, с трудом отворяет тяжелую дверь, а
я опять за ней и, войдя, останавливаюсь у порога. В церкви
пусто, и она, не видя меня, скорым и легким ш
и суховатого (крепкий и сильный сложением, к которому очень шла
военная форма, жестко рыжий, с серебром на висках), но он
серьезно прибавил:
-- От весны, должно быть, грустно. К старости, да еще
холостой, мечтательной, становишься вообще гораздо
чувствительнее, чем в молодости. Слышите, как пахнет тополем,
как звонко гремят трамваи? Кстати, закроем-ка окно, неуютно, --
сказал он, вставая. -- Иван Степаныч, шустовского...
Пока старый половой Иван Степаныч ходил за шустовским, он
рассеянно молчал. Когда подали и налили по рюмке, задержал
бутылку на столе и продолжал, хлебнув коньяку и из горячей
чашечки:
-- Тут еще вот что -- некоторые воспоминания. Перед вами
заходил сюда поэт Брюсов с какой-то худенькой, маленькой
девицей, похожей на бедную курсисточку, что-то четко, резко и
гневно выкрикивал своим картавым, в нос лающим голосим
метрдотелю, подбежавшему к нему, видимо, с извинениями за
отсутствие свободных мест, -- место, должно быть, было заказано
по телефону, но не оставлено, -- потом надменно удалился. Вы
его хорошо знаете, но и я с ним немного знаком, встречаюсь в
кружках, интересующихся старыми русскими иконами, -- я ими тоже
интересуюсь и уже давно, с волжских городов, где служил
когда-то несколько лет. Кроме того, и наслышан о нем
достаточно, о его романах, между прочим, так что испытал
некоторую жалость к этой, несомненно, очередной его поклоннице
и жертве. Трогательна была она ужасно, растерянно и восторженно
глядела то на этот, верно, совсем непривычный ей ресторанный
блеск, то на него, пока он скандировал свой лай, демонически
играя черными глазами и ресницами. Вот это-то и навело меня на
воспоминания. Расскажу вам одно из них, вызванное именно им,
благо оркестр уходит и можно посидеть спокойно...
Он уже покраснел от водки, от кахетинского, от коньяку,
как всегда краснеют рыжие от вина, но налил еще по рюмке.
-- Я вспомнил, -- начал он, -- как лет двадцать тому назад
шел однажды по улицам одного приволжского города некий довольно
молодой военный врач, то есть, попросту говоря, я самый. Шел по
пустякам, чтобы бросить какое-то письмо в почтовый ящик, с тем
беззаботным благополучием в душе, что иногда испытывает человек
без всякой причины в хорошую погоду. А тут как раз погода была
прекрасная, тихий, сухой, солнечный вечер начала сентября,
когда на тротуарах так приятно шуршат под ногами опавшие
листья. И вот, что-то думая, случайно поднимаю я глаза и вижу:
идет впереди меня скорым шагом очень стройная, изящная девушка
в сером костюме, в серенькой, красиво изогнутой шляпке, с серым
зонтиком в руке, обтянутой оливковой лайковой перчаткой. Вижу и
чувствую, что что-то мне в ней ужасно нравится, а кроме того,
кажется несколько странным: почему и куда так спешит?
Удивляться, казалось бы, нечему -- мало ли бывает у людей
спешных дел. Но все-таки это почему-то интригует меня.
Бессознательно прибавляю шаг и себе, почти нагоняю ее -- и,
оказывается, не напрасно. Впереди, на углу, старая низкая
церковь, и я вижу, что она направляется прямо к ней, хотя день
будничный и такой час, когда никакой службы по церквам еще нет.
Там она взбегает на паперть, с трудом отворяет тяжелую дверь, а
я опять за ней и, войдя, останавливаюсь у порога. В церкви
пусто, и она, не видя меня, скорым и легким ш