тло от месяца, низко стоявшего за
садом, провела меня сперва главной, потом боковой аллеей на
просторную поляну, в эту старинную ротонду с деревянными
колоннами. И я сел у раскрытого окна, в кресле возле постели,
стал курить, думая: напрасно совершил я этот глупый, внезапный
поступок, напрасно заехал, понадеялся на свое спокойствие, на
свои силы... Ночь была необыкновенно тиха, было уже поздно.
Должно быть, прошел еще небольшой дождь -- еще теплее, мягче
стал воздух. И в прелестном соответствии с этим неподвижным
теплом и тишиной протяжно и осторожно пели вдали, в разных
местах села, первые петухи. Светлый круг месяца, стоявшего
против ротонды, за садом, как будто замер на одном месте, как
будто выжидательно глядел, блестел среди дальних деревьев и
ближних раскидистых яблонь, мешая свой свет с их тенями. Там,
где свет проливался, было ярко, стеклянно, в тени же пестро и
таинственно... И она, в чем-то длинном, темном, шелковисто
блестевшем, подошла к окну, тоже так таинственно, неслышно...
Потом месяц сиял уже над садом и смотрел прямо в ротонду,
и мы поочередно говорили -- она, лежа на постели, я, стоя на
коленях возле и держа ее руку:
-- В ту страшную ночь с молниями я любил уже только тебя
одну, никакой другой страсти, кроме самой восторженной и чистой
страсти к тебе, во мне уже не было.
-- Да, я со временем все поняла. И все-таки, когда вдруг
вспоминала эти молнии тотчас после воспоминания о том, что за
час перед тем было в аллее...
-- Нигде в мире нет тебе подобной. Когда я давеча смотрел
на эту зеленую чесучу и на твои колени под нею, я чувствовал,
что готов умереть за одно прикосновение к ней губами, только к
ней.
-- Ты никогда, никогда не забывал меня все эти годы?
-- Забывал только так, как забываешь, что живешь, дышишь.
И ты правду сказала: нет несчастной любви. Ах, эта твоя
оранжевая распашонка и вся ты, еще почти девочка, мелькнувшая
мне в то утро, первое утро моей любви к тебе! Потом твоя рука в
рукаве малороссийской сорочки. Потом наклон головы, когда ты
читала "Обрыв" и я бормотал: "Натали, Натали!"
-- Да, да.
-- А потом ты на балу -- такая высокая и такая страшная в
своей уже женской красоте, -- как хотел я умереть в ту ночь в
восторге своей любви и погибели! Потом ты со свечой в руке,
твой траур и твоя непорочность в нем. Мне казалось, что святой
стала та свеча у твоего лица.
-- И вот ты опять со мной и уже навсегда. Но даже видеться
мы будем редко -- разве могу я, твоя тайная жена, стать твоей
явной для всех любовницей?
В декабре она умерла на Женевском озере в преждевременных
родах.
4 апреля 1941
* III *
В ОДНОЙ ЗНАКОМОЙ УЛИЦЕ
Осенней парижской ночью шел по бульвару в сумраке от
густой, свежей зелени, под которой металлически блестели
фонари, чувствовал себя легко, молодо и думал:
В одной знакомой улице
Я помню старый дом
С высокой темной лестницей,
С завешенным окном...
-- Чудесные стихи! И как удивительно, что все это было
когда-то и у меня! Москва, Пресня, глухие снежные улицы,
деревянный мещанский домишко -- и я, студент, какой-то тот я, в
существование которого теперь уже не верится...
Там огонек таинственный
До полночи светил...
-- И там светил. И мела метель, и ветер сдувал с
деревянной крыши снег, дымом раз
садом, провела меня сперва главной, потом боковой аллеей на
просторную поляну, в эту старинную ротонду с деревянными
колоннами. И я сел у раскрытого окна, в кресле возле постели,
стал курить, думая: напрасно совершил я этот глупый, внезапный
поступок, напрасно заехал, понадеялся на свое спокойствие, на
свои силы... Ночь была необыкновенно тиха, было уже поздно.
Должно быть, прошел еще небольшой дождь -- еще теплее, мягче
стал воздух. И в прелестном соответствии с этим неподвижным
теплом и тишиной протяжно и осторожно пели вдали, в разных
местах села, первые петухи. Светлый круг месяца, стоявшего
против ротонды, за садом, как будто замер на одном месте, как
будто выжидательно глядел, блестел среди дальних деревьев и
ближних раскидистых яблонь, мешая свой свет с их тенями. Там,
где свет проливался, было ярко, стеклянно, в тени же пестро и
таинственно... И она, в чем-то длинном, темном, шелковисто
блестевшем, подошла к окну, тоже так таинственно, неслышно...
Потом месяц сиял уже над садом и смотрел прямо в ротонду,
и мы поочередно говорили -- она, лежа на постели, я, стоя на
коленях возле и держа ее руку:
-- В ту страшную ночь с молниями я любил уже только тебя
одну, никакой другой страсти, кроме самой восторженной и чистой
страсти к тебе, во мне уже не было.
-- Да, я со временем все поняла. И все-таки, когда вдруг
вспоминала эти молнии тотчас после воспоминания о том, что за
час перед тем было в аллее...
-- Нигде в мире нет тебе подобной. Когда я давеча смотрел
на эту зеленую чесучу и на твои колени под нею, я чувствовал,
что готов умереть за одно прикосновение к ней губами, только к
ней.
-- Ты никогда, никогда не забывал меня все эти годы?
-- Забывал только так, как забываешь, что живешь, дышишь.
И ты правду сказала: нет несчастной любви. Ах, эта твоя
оранжевая распашонка и вся ты, еще почти девочка, мелькнувшая
мне в то утро, первое утро моей любви к тебе! Потом твоя рука в
рукаве малороссийской сорочки. Потом наклон головы, когда ты
читала "Обрыв" и я бормотал: "Натали, Натали!"
-- Да, да.
-- А потом ты на балу -- такая высокая и такая страшная в
своей уже женской красоте, -- как хотел я умереть в ту ночь в
восторге своей любви и погибели! Потом ты со свечой в руке,
твой траур и твоя непорочность в нем. Мне казалось, что святой
стала та свеча у твоего лица.
-- И вот ты опять со мной и уже навсегда. Но даже видеться
мы будем редко -- разве могу я, твоя тайная жена, стать твоей
явной для всех любовницей?
В декабре она умерла на Женевском озере в преждевременных
родах.
4 апреля 1941
* III *
В ОДНОЙ ЗНАКОМОЙ УЛИЦЕ
Осенней парижской ночью шел по бульвару в сумраке от
густой, свежей зелени, под которой металлически блестели
фонари, чувствовал себя легко, молодо и думал:
В одной знакомой улице
Я помню старый дом
С высокой темной лестницей,
С завешенным окном...
-- Чудесные стихи! И как удивительно, что все это было
когда-то и у меня! Москва, Пресня, глухие снежные улицы,
деревянный мещанский домишко -- и я, студент, какой-то тот я, в
существование которого теперь уже не верится...
Там огонек таинственный
До полночи светил...
-- И там светил. И мела метель, и ветер сдувал с
деревянной крыши снег, дымом раз