холодную
телятину, пикули, графинчик с водкой, бутылку лафита. Она
взялась за чайник:
-- Я не ужинаю, выпью только чаю, но вы сперва
покушайте... Вы из Москвы? Почему? Что ж там делать летом?
-- Возвращаюсь из Парижа.
-- Вот как! И долго там пробыли? Ах, если б я могла
поехать куда-нибудь! Но ведь моей девочке всего четвертый
год... Вы, говорят, усердно хозяйствуете?
Я выпил рюмку водки, не закусывая, и попросил позволения
курить.
-- Ах, пожалуйста! Я закурил и сказал:
-- Натали, не нужно вам быть со мной светски любезной, не
обращайте на меня особого внимания, я заехал только взглянуть
на вас и опять скрыться. И не чувствуйте неловкости -- ведь
все, что было, быльем поросло и прошло без возврата. Вы не
может; не видеть, что я опять ослеплен вами, но теперь вас
никак не может стеснять мое восхищение -- оно теперь
бескорыстно и спокойно...
Она склонила голову и ресницы, --- к дивной
противоположности того и другого никогда нельзя было
привыкнуть, -- и лицо ее стало медленно розоветь.
-- Это совершенно точно, -- сказал я, бледнея, но
крепнущим голосом, сам себя уверяя, что говорю правду. -- Ведь
все на свете проходит Что до моей страшной вины перед вами, то
я уверен, что она уже давным-давно стала для вас безразлична и
гораздо более понятна, простительна, чем прежде: вина моя была
все-таки не совсем вольная и даже в ту пору заслуживала
снисхождения по моей крайней молодости и по тому удивительному
стечению обстоятельств, в которое я попал. И потом, я уже
достаточно наказан за эту вину -- всей своей гибелью.
-- Гибелью?
-- А разве не так? Вы и до сих пор не понимаете, не знаете
меня, как сказали когда-то?
Она помолчала.
-- Я видела вас на балу и Воронеже... Как еще молода была
я тогда и как удивительно несчастна! Хотя разве бывает
несчастная любовь? -- сказала она, поднимая лицо и спрашивая
всем черным раскрытием глаз и ресниц. -- Разве самая скорбная в
мире музыка не дает счастья? Но расскажите мне о себе, неужели
вы навсегда поселились в деревне? Я с усилием спросил:
-- Значит, вы тогда меня еще любили?
-- Да.
Я замолчал, чувствуя, что лицо у меня теперь уже горит
огнем.
-- Это правда, что я слышала... что у вас есть любовь,
ребенок?
-- Это не любовь, -- сказал я. -- Страшная жалость,
нежность, но и только.
-- Расскажите мне все.
И я рассказал все -- вплоть до того, что сказала мне Гаша,
посоветовавши мне "поехать, пожить в свое удовольствие". И
кончил так:
-- Теперь вы видите, что я всячески погиб...
-- Полноте! -- сказала она, думая что-то свое. -- У вас
еще вся жизнь впереди. Но брак для вас, конечно, невозможен.
Она, конечно, из таких, что и ребенка не пожалеет, не то что
себя.
-- Не в браке дело, -- сказал я. -- Бог мой! Мне жениться!
Она в раздумье посмотрела на меня:
-- Да, да. И как странно. Ваше предсказание сбылось -- мы
породнились. Вы чувствуете, что ведь вы мне двоюродный брат
теперь?
И положила руку на руку мне:
-- Но вы ужасно устали с дороги, даже не притронулись ни к
чему. На вас лица нет, довольно разговоров на сегодня, идите,
постель для вас в павильоне приготовлена...
Я покорно поцеловал ей руку, она позвала горничную, и та с
лампой, хотя было довольно све
телятину, пикули, графинчик с водкой, бутылку лафита. Она
взялась за чайник:
-- Я не ужинаю, выпью только чаю, но вы сперва
покушайте... Вы из Москвы? Почему? Что ж там делать летом?
-- Возвращаюсь из Парижа.
-- Вот как! И долго там пробыли? Ах, если б я могла
поехать куда-нибудь! Но ведь моей девочке всего четвертый
год... Вы, говорят, усердно хозяйствуете?
Я выпил рюмку водки, не закусывая, и попросил позволения
курить.
-- Ах, пожалуйста! Я закурил и сказал:
-- Натали, не нужно вам быть со мной светски любезной, не
обращайте на меня особого внимания, я заехал только взглянуть
на вас и опять скрыться. И не чувствуйте неловкости -- ведь
все, что было, быльем поросло и прошло без возврата. Вы не
может; не видеть, что я опять ослеплен вами, но теперь вас
никак не может стеснять мое восхищение -- оно теперь
бескорыстно и спокойно...
Она склонила голову и ресницы, --- к дивной
противоположности того и другого никогда нельзя было
привыкнуть, -- и лицо ее стало медленно розоветь.
-- Это совершенно точно, -- сказал я, бледнея, но
крепнущим голосом, сам себя уверяя, что говорю правду. -- Ведь
все на свете проходит Что до моей страшной вины перед вами, то
я уверен, что она уже давным-давно стала для вас безразлична и
гораздо более понятна, простительна, чем прежде: вина моя была
все-таки не совсем вольная и даже в ту пору заслуживала
снисхождения по моей крайней молодости и по тому удивительному
стечению обстоятельств, в которое я попал. И потом, я уже
достаточно наказан за эту вину -- всей своей гибелью.
-- Гибелью?
-- А разве не так? Вы и до сих пор не понимаете, не знаете
меня, как сказали когда-то?
Она помолчала.
-- Я видела вас на балу и Воронеже... Как еще молода была
я тогда и как удивительно несчастна! Хотя разве бывает
несчастная любовь? -- сказала она, поднимая лицо и спрашивая
всем черным раскрытием глаз и ресниц. -- Разве самая скорбная в
мире музыка не дает счастья? Но расскажите мне о себе, неужели
вы навсегда поселились в деревне? Я с усилием спросил:
-- Значит, вы тогда меня еще любили?
-- Да.
Я замолчал, чувствуя, что лицо у меня теперь уже горит
огнем.
-- Это правда, что я слышала... что у вас есть любовь,
ребенок?
-- Это не любовь, -- сказал я. -- Страшная жалость,
нежность, но и только.
-- Расскажите мне все.
И я рассказал все -- вплоть до того, что сказала мне Гаша,
посоветовавши мне "поехать, пожить в свое удовольствие". И
кончил так:
-- Теперь вы видите, что я всячески погиб...
-- Полноте! -- сказала она, думая что-то свое. -- У вас
еще вся жизнь впереди. Но брак для вас, конечно, невозможен.
Она, конечно, из таких, что и ребенка не пожалеет, не то что
себя.
-- Не в браке дело, -- сказал я. -- Бог мой! Мне жениться!
Она в раздумье посмотрела на меня:
-- Да, да. И как странно. Ваше предсказание сбылось -- мы
породнились. Вы чувствуете, что ведь вы мне двоюродный брат
теперь?
И положила руку на руку мне:
-- Но вы ужасно устали с дороги, даже не притронулись ни к
чему. На вас лица нет, довольно разговоров на сегодня, идите,
постель для вас в павильоне приготовлена...
Я покорно поцеловал ей руку, она позвала горничную, и та с
лампой, хотя было довольно све