н встает летом часов в пять,
постучался. Никто не ответил, и я отворил дверь, заглянул и с
удовольствием убедился неизменности этой старой просторной
комнаты с тройным итальянским окном под столетний серебристый
тополь: налево вся стена в дубовых книжных шкалах, между ними в
одном месте высятся часы красного дерева с медным диском
неподвижного маятника, в другом стоит целая куча трубок с
бисерными чубуками, а над ними висит барометр, в третьем
вдвинуто бюро дедовских времен с порыжевшим сукном откинутой
доски орехового дерева, а на сукне клеши, молотки, гвозди,
медная подзорная труба, на стене возле двери, над стопудовым
деревянным диваном, целая галерея выцветших портретов в
овальных рамках; под окном письменный стол, глубокое кресло --
то и другое тоже огромных размеров; правее, над широчайшей
дубовой кроватью картина во всю стену: почерневший лаковый фон,
на нем еле видные клубы смугло-дымчатых облаков и
зеленовато-голубых поэтических деревьев, а на переднем плане
блещет точно окаменевшим яичным белком голая дородная
красавица, чуть не в натуральную величину, стоящая вполуоборот
к зрителю гордым лицом и всеми выпуклостями полновесной спины,
крутого зада и тыла могучих ног, соблазнительно прикрывая
удлиненными расставленными пальцами одной руки сосок груди, а
другой низ живота в жирных складках. Оглянув все это, я услыхал
сзади себя сильный голос улана, с костылем подходившего ко мне
из прихожей:
-- Нет, братец, меня в эту пору в спальне не найдешь. Это
ведь вы валяетесь по кроватям до трех дубов.
Я поцеловал его широкую сухую руку и спросил:
-- Каких дубов, дядя?
-- Так мужики говорят, -- ответил он, мотая седым коком и
оглядывая меня желтыми глазами, еще зоркими и умными. -- Солнце
на три дуба поднялось, а ты все еще мордой на подушке, говорят
мужики. Ну, пойдем пить кофе...
"Чудесный старик, чудесный дом", -- думал я, входя за ним
в столовую, в открытые окна которой глядела зелень бренного
сада и все летнее благополучие деревенской усадьбы. Служила
старая нянька, маленькая и горбатая, улан пил из толстого
стакана в серебряном подстаканнике крепкий чай со сливками,
придерживая в стакане широким пальцем тонкое и длинное, витое
стебло круглой золотой старинной ложечки, я ел ломоть за ломтем
черный хлеб с маслом и все подливал себе из горячего
серебряного кофейника; улан, интересуясь только собой, ни о чем
не спросив меня, рассказывал о соседях-помещиках, на все лады
браня и высмеивая их, я притворялся, что слушаю, глядел на его
усы, баки, на крупные волосы на конце носа, а сам так ждал
Натали и Соню, что не сиделось на месте: что это за Натали и
как мы встретимся с Соней после вчерашнего? Чувствовал к ней
восторг, благодарность, порочно думал о спальнях ее и Натали,
обо всем том, что делается в утреннем беспорядке женской
спальни... Может, Соня все-таки сказала Натали что-нибудь о
нашей начавшейся вчера любви? Если так, то я чувствую нечто
вроде любви и к Натали, и не потому, что она будто бы
красавица, а потому, что она уже стала нашей с Соней тайной
соучастницей, -- отчего же нельзя любить двух? Вот они сейчас
войдут во всей своей утренней свежести, увидят меня, мою
грузинскую красоту и красную косоворотку, заговорят, засмеются,
сядут за стол, красиво наливая из этого го
постучался. Никто не ответил, и я отворил дверь, заглянул и с
удовольствием убедился неизменности этой старой просторной
комнаты с тройным итальянским окном под столетний серебристый
тополь: налево вся стена в дубовых книжных шкалах, между ними в
одном месте высятся часы красного дерева с медным диском
неподвижного маятника, в другом стоит целая куча трубок с
бисерными чубуками, а над ними висит барометр, в третьем
вдвинуто бюро дедовских времен с порыжевшим сукном откинутой
доски орехового дерева, а на сукне клеши, молотки, гвозди,
медная подзорная труба, на стене возле двери, над стопудовым
деревянным диваном, целая галерея выцветших портретов в
овальных рамках; под окном письменный стол, глубокое кресло --
то и другое тоже огромных размеров; правее, над широчайшей
дубовой кроватью картина во всю стену: почерневший лаковый фон,
на нем еле видные клубы смугло-дымчатых облаков и
зеленовато-голубых поэтических деревьев, а на переднем плане
блещет точно окаменевшим яичным белком голая дородная
красавица, чуть не в натуральную величину, стоящая вполуоборот
к зрителю гордым лицом и всеми выпуклостями полновесной спины,
крутого зада и тыла могучих ног, соблазнительно прикрывая
удлиненными расставленными пальцами одной руки сосок груди, а
другой низ живота в жирных складках. Оглянув все это, я услыхал
сзади себя сильный голос улана, с костылем подходившего ко мне
из прихожей:
-- Нет, братец, меня в эту пору в спальне не найдешь. Это
ведь вы валяетесь по кроватям до трех дубов.
Я поцеловал его широкую сухую руку и спросил:
-- Каких дубов, дядя?
-- Так мужики говорят, -- ответил он, мотая седым коком и
оглядывая меня желтыми глазами, еще зоркими и умными. -- Солнце
на три дуба поднялось, а ты все еще мордой на подушке, говорят
мужики. Ну, пойдем пить кофе...
"Чудесный старик, чудесный дом", -- думал я, входя за ним
в столовую, в открытые окна которой глядела зелень бренного
сада и все летнее благополучие деревенской усадьбы. Служила
старая нянька, маленькая и горбатая, улан пил из толстого
стакана в серебряном подстаканнике крепкий чай со сливками,
придерживая в стакане широким пальцем тонкое и длинное, витое
стебло круглой золотой старинной ложечки, я ел ломоть за ломтем
черный хлеб с маслом и все подливал себе из горячего
серебряного кофейника; улан, интересуясь только собой, ни о чем
не спросив меня, рассказывал о соседях-помещиках, на все лады
браня и высмеивая их, я притворялся, что слушаю, глядел на его
усы, баки, на крупные волосы на конце носа, а сам так ждал
Натали и Соню, что не сиделось на месте: что это за Натали и
как мы встретимся с Соней после вчерашнего? Чувствовал к ней
восторг, благодарность, порочно думал о спальнях ее и Натали,
обо всем том, что делается в утреннем беспорядке женской
спальни... Может, Соня все-таки сказала Натали что-нибудь о
нашей начавшейся вчера любви? Если так, то я чувствую нечто
вроде любви и к Натали, и не потому, что она будто бы
красавица, а потому, что она уже стала нашей с Соней тайной
соучастницей, -- отчего же нельзя любить двух? Вот они сейчас
войдут во всей своей утренней свежести, увидят меня, мою
грузинскую красоту и красную косоворотку, заговорят, засмеются,
сядут за стол, красиво наливая из этого го