то же, что и прежде делала. А потом -- ведь я
тебе твердо сказал: на Святой на целое лето приеду.
-- Да, может, и приедете... Только прежде вы мне не
говорили таких слов: "А зачем тебе куда-нибудь деваться?" Вы
меня правда любили, говорили, что милей меня не видали. Да и
такая я разве была?
Да, не такая, подумал он. Ужасно изменилась.
-- Прошло мое времечко, -- сказала она. -- Вскочу, бывало,
к вам -- и боюсь до смерти и радуюсь: ну, слава Богу, старуха
заснула. А теперь и ее не боюсь...
Он пожал плечами:
-- Я тебя не понимаю. Дай-ка мне папиросы со столика...
Она подала. Он закурил:
-- Не понимаю, что с тобой. Ты просто нездорова...
-- Вот оттого-то, верно, и не мила я вам стала. А чем же я
больна?
-- Ты меня не понимаешь. Я говорю, что ты душевно
нездорова. Потому что подумай, пожалуйста, что такое случилось,
откуда ты взяла, что я тебя больше не люблю? И что ж все одно и
то же твердить: бывало, бывало...
Она не ответила. Светило окно, шумел сад, долетал
отрывистый лай, злой, безнадежный, плачущий... Она тихонько
слезла с тахты и, прижав рукав к глазам, подергивая головой,
мягко пошла в своих шерстяных чулках к дверям в гостиную. Он
негромко и строго окликнул ее:
-- Таня.
Она обернулась, ответила чуть слышно:
-- Чего вам?
-- Поди ко мне.
-- Зачем?
-- Говорю, поди.
Она покорно подошла, склонив голову, чтобы он не видал,
что все лицо у нее в слезах.
-- Ну, что вам?
-- Сядь и не плачь. Поцелуй меня, -- ну? Он сел, она села
рядом и обняла его, тихо рыдая. "Боже мой, что же мне делать!
-- с отчаянием подумал он. -- Опять эти теплые детские слезы на
детском горячем лице... Она даже и не подозревает всей силы
моей любви к ней! А что я могу? Увезти ее с собой? Куда? На
какую жизнь? И что из этого выйдет? Связать, погубить себя
навеки?" И стал быстро шептать, чувствуя, как и его слезы
щекочут ему нос и губы:
-- Танечка, радость моя, не плачь, послушай: я приеду
весной на все лето, и вот правда пойдем мы с тобой "во зеленый
сад" -- я слышал эту твою песенку и вовеки не забуду ее, --
поедем на шарабане в лес -- помнишь, как мы ехали на шарабане
со станции?
-- Никто меня с тобой не пустит! -- горько прошептала она,
мотая на его груди головой, в первый раз говоря ему "ты". -- И
никуда ты со мной не поедешь...
Но он уже слышал в ее голосе робкую радость, надежду.
-- Поеду, поеду, Танечка! И не смей мне больше говорить
"вы". И плакать не смей...
Он взял ее под ноги в шерстяных чулках и пересадил ее,
легонькую, к себе на колени:
-- Ну скажи: "Петруша, я тебя очень люблю!"
Она тупо повторила, икнув от слез:
-- Я тебя очень люблю...
Это было в феврале страшного семнадцатого года. Он был
тогда в деревне в последний раз в жизни.
22 октября 1940
В ПАРИЖЕ
Когда он был в шляпе, -- шел по улице или стоял в вагоне
метро, -- и не видно было, что его коротко стриженные
красноватые волосы остро серебрятся, по свежести его худого,
бритого лица, по прямой выправке худой, высокой фигуры в
длинном непромокаемом пальто, ему можно было дать не больше
сорока лет. Только светлые глаза его смотрели с сухой грустью и
говорил и держался он как человек, много испытавший в жизни.
Одно время он арендовал ферму в Провансе, наслыш
тебе твердо сказал: на Святой на целое лето приеду.
-- Да, может, и приедете... Только прежде вы мне не
говорили таких слов: "А зачем тебе куда-нибудь деваться?" Вы
меня правда любили, говорили, что милей меня не видали. Да и
такая я разве была?
Да, не такая, подумал он. Ужасно изменилась.
-- Прошло мое времечко, -- сказала она. -- Вскочу, бывало,
к вам -- и боюсь до смерти и радуюсь: ну, слава Богу, старуха
заснула. А теперь и ее не боюсь...
Он пожал плечами:
-- Я тебя не понимаю. Дай-ка мне папиросы со столика...
Она подала. Он закурил:
-- Не понимаю, что с тобой. Ты просто нездорова...
-- Вот оттого-то, верно, и не мила я вам стала. А чем же я
больна?
-- Ты меня не понимаешь. Я говорю, что ты душевно
нездорова. Потому что подумай, пожалуйста, что такое случилось,
откуда ты взяла, что я тебя больше не люблю? И что ж все одно и
то же твердить: бывало, бывало...
Она не ответила. Светило окно, шумел сад, долетал
отрывистый лай, злой, безнадежный, плачущий... Она тихонько
слезла с тахты и, прижав рукав к глазам, подергивая головой,
мягко пошла в своих шерстяных чулках к дверям в гостиную. Он
негромко и строго окликнул ее:
-- Таня.
Она обернулась, ответила чуть слышно:
-- Чего вам?
-- Поди ко мне.
-- Зачем?
-- Говорю, поди.
Она покорно подошла, склонив голову, чтобы он не видал,
что все лицо у нее в слезах.
-- Ну, что вам?
-- Сядь и не плачь. Поцелуй меня, -- ну? Он сел, она села
рядом и обняла его, тихо рыдая. "Боже мой, что же мне делать!
-- с отчаянием подумал он. -- Опять эти теплые детские слезы на
детском горячем лице... Она даже и не подозревает всей силы
моей любви к ней! А что я могу? Увезти ее с собой? Куда? На
какую жизнь? И что из этого выйдет? Связать, погубить себя
навеки?" И стал быстро шептать, чувствуя, как и его слезы
щекочут ему нос и губы:
-- Танечка, радость моя, не плачь, послушай: я приеду
весной на все лето, и вот правда пойдем мы с тобой "во зеленый
сад" -- я слышал эту твою песенку и вовеки не забуду ее, --
поедем на шарабане в лес -- помнишь, как мы ехали на шарабане
со станции?
-- Никто меня с тобой не пустит! -- горько прошептала она,
мотая на его груди головой, в первый раз говоря ему "ты". -- И
никуда ты со мной не поедешь...
Но он уже слышал в ее голосе робкую радость, надежду.
-- Поеду, поеду, Танечка! И не смей мне больше говорить
"вы". И плакать не смей...
Он взял ее под ноги в шерстяных чулках и пересадил ее,
легонькую, к себе на колени:
-- Ну скажи: "Петруша, я тебя очень люблю!"
Она тупо повторила, икнув от слез:
-- Я тебя очень люблю...
Это было в феврале страшного семнадцатого года. Он был
тогда в деревне в последний раз в жизни.
22 октября 1940
В ПАРИЖЕ
Когда он был в шляпе, -- шел по улице или стоял в вагоне
метро, -- и не видно было, что его коротко стриженные
красноватые волосы остро серебрятся, по свежести его худого,
бритого лица, по прямой выправке худой, высокой фигуры в
длинном непромокаемом пальто, ему можно было дать не больше
сорока лет. Только светлые глаза его смотрели с сухой грустью и
говорил и держался он как человек, много испытавший в жизни.
Одно время он арендовал ферму в Провансе, наслыш