а Крещенье она почему-то жадно верила, что вот-вот
покажутся из-под горы мужицкие санки, которые он наймет на
станции, не прислав письма, чтобы за ним выслали лошадей, весь
день не вставала с рундука в прихожей, глядя во двор до боли в
глазах. Дом был пуст, -- Казакова уехала в гости к соседям,
старуха обедала в людской, сидела там и после обеда,
наслаждаясь злословием перед кухаркой. А она даже и обедать не
ходила, сказала, что живот болит...
Но вот стало вечереть. Она взглянула еще раз на пустой
двор в блестящем насте и поднялась, твердо сказав себе: конец,
никого мне больше не нужно, ничего не желаю я ждать! -- и
пошла, наряженная, гуляющим шагом по залу, по гостиной, в свете
зимней, желтой зари из окон, громко и беззаботно запела -- с
облегчением конченой жизни:
Уж как выйду я в сад,
Во зеленый сад,
Во зеленый сад гулять,
Свово милова встречать!
И как раз на словах о милом вошла в кабинет, увидала его
пустую тахту, пустое кресло возле письменного стола, где
когда-то сидел он с книгой в руках, и упала в кресло, головой
на стол, рыдая и крича: "Царица Небесная, пошли мне смерть!"
Он приехал в феврале -- когда она уже совсем похоронила в
себе всякую надежду увидать его хоть еще один раз в жизни.
И как будто возвратилось все прежнее.
Он был поражен, увидя ее, -- так похудела и поблекла она
вся, так несмелы и грустны были ее глаза. Поразилась и она в
первую минуту: и он показался ей как будто другим, постаревшим,
чужим и даже неприятным -- усы у него стали как будто больше,
голос грубей, его смех и разговор, пока он раздевался в
прихожей, были не в меру громки и неестественны, ей неловко
было взглянуть ему в глаза... Но оба постарались скрыть все это
друг от друга, и вскоре все пошло как будто по-прежнему.
Потом опять стало подходить страшное время -- время его
нового отъезда. Он поклялся ей на образ, что приедет к Святой и
уже на целое лето. Она поверила; но подумала: "А летом что
будет? Опять то же, что теперь?" Этого теперь ей было уже мало
-- нужно было или совсем, совсем прежнее, а не повторение, или
нераздельная жизнь с ним, без разлук, без новых мучений, без
стыда напрасных ожиданий. Но она старалась гнать от себя эту
мысль, старалась представить себе все то летнее счастье, когда
столько будет им свободы везде... -- ночью и днем, в саду, в
поле, на гумне, и он будет долго, долго возле нее...
Накануне его нового отъезда ночь была уже предвесенняя,
светлая и ветреная. За домом волновался сад, и все долетал
оттуда разносимый ветром злой и беспомощный, отрывистый лай
собак над ямой в елках: там сидела лисица, которую поймал в
капкан и принес на барский двор лесник Казаковой.
Он лежал на тахте на спине с закрытыми глазами. Она рядом
с ним на боку, подложив ладонь под грустную головку. Оба
молчали. Наконец она прошептала:
-- Петруша, вы спите?
Он открыл глаза, посмотрел в легкий сумрак комнаты, слева
озаренный золотистым светом из бокового окна:
-- Нет. А что?
-- А ведь вы меня больше не любите, даром погубили, --
спокойно сказала она.
-- Почему же даром? Не говори глупостей.
-- Грех вам будет. Куда ж я теперь денусь?
-- А зачем тебе куда-нибудь деваться?
-- Вот вы опять, опять уедете в эту свою Москву, а что ж я
одна тут буду делать!
-- Да все
покажутся из-под горы мужицкие санки, которые он наймет на
станции, не прислав письма, чтобы за ним выслали лошадей, весь
день не вставала с рундука в прихожей, глядя во двор до боли в
глазах. Дом был пуст, -- Казакова уехала в гости к соседям,
старуха обедала в людской, сидела там и после обеда,
наслаждаясь злословием перед кухаркой. А она даже и обедать не
ходила, сказала, что живот болит...
Но вот стало вечереть. Она взглянула еще раз на пустой
двор в блестящем насте и поднялась, твердо сказав себе: конец,
никого мне больше не нужно, ничего не желаю я ждать! -- и
пошла, наряженная, гуляющим шагом по залу, по гостиной, в свете
зимней, желтой зари из окон, громко и беззаботно запела -- с
облегчением конченой жизни:
Уж как выйду я в сад,
Во зеленый сад,
Во зеленый сад гулять,
Свово милова встречать!
И как раз на словах о милом вошла в кабинет, увидала его
пустую тахту, пустое кресло возле письменного стола, где
когда-то сидел он с книгой в руках, и упала в кресло, головой
на стол, рыдая и крича: "Царица Небесная, пошли мне смерть!"
Он приехал в феврале -- когда она уже совсем похоронила в
себе всякую надежду увидать его хоть еще один раз в жизни.
И как будто возвратилось все прежнее.
Он был поражен, увидя ее, -- так похудела и поблекла она
вся, так несмелы и грустны были ее глаза. Поразилась и она в
первую минуту: и он показался ей как будто другим, постаревшим,
чужим и даже неприятным -- усы у него стали как будто больше,
голос грубей, его смех и разговор, пока он раздевался в
прихожей, были не в меру громки и неестественны, ей неловко
было взглянуть ему в глаза... Но оба постарались скрыть все это
друг от друга, и вскоре все пошло как будто по-прежнему.
Потом опять стало подходить страшное время -- время его
нового отъезда. Он поклялся ей на образ, что приедет к Святой и
уже на целое лето. Она поверила; но подумала: "А летом что
будет? Опять то же, что теперь?" Этого теперь ей было уже мало
-- нужно было или совсем, совсем прежнее, а не повторение, или
нераздельная жизнь с ним, без разлук, без новых мучений, без
стыда напрасных ожиданий. Но она старалась гнать от себя эту
мысль, старалась представить себе все то летнее счастье, когда
столько будет им свободы везде... -- ночью и днем, в саду, в
поле, на гумне, и он будет долго, долго возле нее...
Накануне его нового отъезда ночь была уже предвесенняя,
светлая и ветреная. За домом волновался сад, и все долетал
оттуда разносимый ветром злой и беспомощный, отрывистый лай
собак над ямой в елках: там сидела лисица, которую поймал в
капкан и принес на барский двор лесник Казаковой.
Он лежал на тахте на спине с закрытыми глазами. Она рядом
с ним на боку, подложив ладонь под грустную головку. Оба
молчали. Наконец она прошептала:
-- Петруша, вы спите?
Он открыл глаза, посмотрел в легкий сумрак комнаты, слева
озаренный золотистым светом из бокового окна:
-- Нет. А что?
-- А ведь вы меня больше не любите, даром погубили, --
спокойно сказала она.
-- Почему же даром? Не говори глупостей.
-- Грех вам будет. Куда ж я теперь денусь?
-- А зачем тебе куда-нибудь деваться?
-- Вот вы опять, опять уедете в эту свою Москву, а что ж я
одна тут буду делать!
-- Да все