в
молиться о какой-то небесной милости, о чьей-то жалости к себе,
с горькой радостью чувствуя свое соединение с небом и уже
некоторое отрешение от себя, от своего тела... Потом, стараясь
удержать в себе эти чувства, посмотрел на дом: звезды
отражаются расплющенным блеском в черных стеклах окон -- ив
стеклах ее окна... Спит или лежит, в тупом оцепенении все одной
и той же мысли о Титове! Да, вот и ее черед...
Он обошел большой, неопределенный в сумраке дом, пошел к
заднему балкону, к поляне между ним и двумя страшными своей
ночной высотой и чернотой рядами неподвижных елей с острыми
верхушками в звездах. В темноте под елями рассыпаны неподвижные
зелено-желтые огоньки светляков. И что-то смутно белеет на
балконе...
Он приостановился, вглядываясь, и вдруг дрогнул от страха
и неожиданности: с балкона раздался негромкий и ровный, без
выражения голос:
-- Что это вы бродите по ночам?
Он, в изумлении, двинулся и тотчас различил: она лежит в
качалке, в старинной серебристой шали, которую все гостьи
Данилевских накидывали на себя по вечерам, если оставались
ночевать. От растерянности он тоже спросил:
-- А вы почему не спите?
Она не ответила, помолчала, поднялась и неслышно сошла к
нему, поправляя сползавшую шаль плечом:
-- Пройдемся...
Он пошел за ней, сперва сзади, потом рядом, в темноту
аллеи, будто что-то таившей в своей мрачной неподвижности. Что
это? Он опять с ней, наедине, вдвоем, в этой аллее, в такой
час? И опять эта шаль, всегда скользившая с ее плеч и коловшая
кончики его пальцев своими шелковыми ворсинками, когда он
поправлял ее на ней... Пересиливая судорогу в горле, он
выговорил:
-- За что, зачем вы так страшно мучите меня?
Она закачала головой:
-- Не знаю. Молчи.
Он осмелел, возвысил голос:
-- Да, за что и зачем? Зачем было вам...
Она поймала его висящую руку и стиснула ее:
-- Молчи...
-- Валя, я ничего не понимаю...
Она отбросила его руку, взглянула влево, на ель в конце
аллеи, широко черневшую треугольником своей мантии:
-- Помнишь это место? Тут я тебя в первый раз поцеловала.
Поцелуй меня тут в последний раз...
И, быстро пройдя под ветви ели, порывисто кинула на землю
шаль.
-- Иди ко мне!
Тотчас вслед за последней минутой она резко и гадливо
оттолкнула его и осталась лежать, как была, только опустила
поднятые и раскинутые колени и уронила руки вдоль тела. Он
пластом лежал рядом с ней, прильнув щекой к хвойным иглам, на
которые текли его горячие слезы. В застывшей тишине ночи и
лесов неподвижным ломтем дыни краснела вдали, невысоко над
смутным полем, поздняя луна.
В своей комнате он взглянул запухшими от слез глазами на
часы и испугался: два без двадцати минут! Торопясь и стараясь
не шуметь, он свел велосипед с балкона, тихо и скоро повел его
по двору. За воротами вскочил в седло и, круто согнувшись,
бешено заработал ногами, прыгая по песчаным ухабам просеки,
среди бегущей на него с двух сторон и сквозящей на
предрассветном небе частой черноты стволов. "Опоздаю!" И он
работал все горячее, вытирая потный лоб сгибом руки: курьерский
из Москвы пролетел мимо станции -- без остановки -- в два
пятнадцать, -- ему оставалось всего несколько минут. Вдруг, в
полусвете зари, еще похожем на сумерки, глянул в конце просе
молиться о какой-то небесной милости, о чьей-то жалости к себе,
с горькой радостью чувствуя свое соединение с небом и уже
некоторое отрешение от себя, от своего тела... Потом, стараясь
удержать в себе эти чувства, посмотрел на дом: звезды
отражаются расплющенным блеском в черных стеклах окон -- ив
стеклах ее окна... Спит или лежит, в тупом оцепенении все одной
и той же мысли о Титове! Да, вот и ее черед...
Он обошел большой, неопределенный в сумраке дом, пошел к
заднему балкону, к поляне между ним и двумя страшными своей
ночной высотой и чернотой рядами неподвижных елей с острыми
верхушками в звездах. В темноте под елями рассыпаны неподвижные
зелено-желтые огоньки светляков. И что-то смутно белеет на
балконе...
Он приостановился, вглядываясь, и вдруг дрогнул от страха
и неожиданности: с балкона раздался негромкий и ровный, без
выражения голос:
-- Что это вы бродите по ночам?
Он, в изумлении, двинулся и тотчас различил: она лежит в
качалке, в старинной серебристой шали, которую все гостьи
Данилевских накидывали на себя по вечерам, если оставались
ночевать. От растерянности он тоже спросил:
-- А вы почему не спите?
Она не ответила, помолчала, поднялась и неслышно сошла к
нему, поправляя сползавшую шаль плечом:
-- Пройдемся...
Он пошел за ней, сперва сзади, потом рядом, в темноту
аллеи, будто что-то таившей в своей мрачной неподвижности. Что
это? Он опять с ней, наедине, вдвоем, в этой аллее, в такой
час? И опять эта шаль, всегда скользившая с ее плеч и коловшая
кончики его пальцев своими шелковыми ворсинками, когда он
поправлял ее на ней... Пересиливая судорогу в горле, он
выговорил:
-- За что, зачем вы так страшно мучите меня?
Она закачала головой:
-- Не знаю. Молчи.
Он осмелел, возвысил голос:
-- Да, за что и зачем? Зачем было вам...
Она поймала его висящую руку и стиснула ее:
-- Молчи...
-- Валя, я ничего не понимаю...
Она отбросила его руку, взглянула влево, на ель в конце
аллеи, широко черневшую треугольником своей мантии:
-- Помнишь это место? Тут я тебя в первый раз поцеловала.
Поцелуй меня тут в последний раз...
И, быстро пройдя под ветви ели, порывисто кинула на землю
шаль.
-- Иди ко мне!
Тотчас вслед за последней минутой она резко и гадливо
оттолкнула его и осталась лежать, как была, только опустила
поднятые и раскинутые колени и уронила руки вдоль тела. Он
пластом лежал рядом с ней, прильнув щекой к хвойным иглам, на
которые текли его горячие слезы. В застывшей тишине ночи и
лесов неподвижным ломтем дыни краснела вдали, невысоко над
смутным полем, поздняя луна.
В своей комнате он взглянул запухшими от слез глазами на
часы и испугался: два без двадцати минут! Торопясь и стараясь
не шуметь, он свел велосипед с балкона, тихо и скоро повел его
по двору. За воротами вскочил в седло и, круто согнувшись,
бешено заработал ногами, прыгая по песчаным ухабам просеки,
среди бегущей на него с двух сторон и сквозящей на
предрассветном небе частой черноты стволов. "Опоздаю!" И он
работал все горячее, вытирая потный лоб сгибом руки: курьерский
из Москвы пролетел мимо станции -- без остановки -- в два
пятнадцать, -- ему оставалось всего несколько минут. Вдруг, в
полусвете зари, еще похожем на сумерки, глянул в конце просе