креслами, а он ей и говорит, страшно оскорбительно: "Сударыня,
я не из тех, кого можно водить за нос. И притом я вас не люблю.
Полюблю, если заслужите, а пока никаких объяснений". Здорово?
Так ей и надо!
И, вскочив, кинулась в дверь и вниз по лестнице.
Он посмотрел ей вслед:
-- Я негодяй, которого мало повесить! -- сказал он громко,
еще чувствуя на своих губах ее тело.
Вечером в усадьбе было тихо, наступило успокоение, чувство
семейственности, -- гости в шесть часов уехали... Теплые
сумерки, лекарственный запах цветущих лип за кухней. Сладкий
запах дыма и кушаний из кухни, где готовят ужин. И мирное
счастье всего этого -- сумерек, запахов -- и все еще что-то
обещающая мука ее присутствия, ее существования возле него...
разрывающая душу мука любви к ней -- и ее беспощадное
равнодушие, отсутствие... Где она? Он сошел с переднего
балкона, слушая мерный, с промежутками, визг и скрип качелей
под соснами, прошел к ним -- да, это она. Он остановился,
глядя, как она широко летает вверх и вниз, все туже натягивая
веревки, силясь взлететь до последней высоты, и делает вид, что
не замечает его. С визгом колец жутко летит кверху, исчезает в
ветвях и, как подстреленная, стремительно несется вниз,
приседая и развевая подол. Вот бы поймать! Поймать и задушить,
изнасиловать!
-- Валерия Андреевна! Осторожнее!
Точно не слыша, наддает еще крепче...
За ужином на балконе, под горячей яркой лампой, смеялись
над гостями, спорили о них. Неестественно и зло смеялась и она,
жадно ела творог со сметаной, опять без единого взгляда в его
сторону. Одна Зойка молчала и все косилась на него, блестя
глазами, знающими что-то вместе с ним одним.
Все разошлись и легли рано, в, доме не осталось ни одного
огня. Всюду стало темно и мертво. Незаметно ускользнув тотчас
после ужина в свою комнату, дверь которой выходила на передний
балкон, он стал совать свое бельишко в свой заплечный мешок,
думая: выведу потихоньку велосипед, сяду -- и на станцию. Возле
станции лягу где-нибудь на песок в лесу до первого утреннего
поезда... Хотя нет, так нельзя. Выйдет Бог знает что, --
сбежал, как мальчишка, ночью, ни с кем не простясь! Надо ждать
до завтра -- и уехать беспечно, как ни в чем не бывало: "До
свиданья, дорогой Николай Григорьевич, до свиданья, дорогая
Клавдия Александровна! Спасибо, спасибо за все! Да, да, в
Могилев, удивительно, говорят, красивый город... Зоечка, будьте
здоровы, милая, растите и веселитесь! Гриша, дай пожать твою
"честную" руку! Валерия Андреевна, всех благ, не поминайте
лихом..." Нет, не поминайте лихом ни к чему, глупо и бестактно,
будто какой-то намек на что-то...
Чувствуя, что нет ни малейшей надежды заснуть, он тихо
спустился с балкона, решив выйти на дорогу к станции и промаять
себя, прошагать версты три. Но во дворе остановился: теплый
сумрак, сладкая тишина, млечная белизна неба от несметных
мелких звезд... Он пошел по двору, опять остановился, поднял
голову: уходящая все глубже и глубже ввысь звездность и там
какая-то страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то... и
спокойствие, молчание, непонятная, великая пустыня,
безжизненная и бесцельная красота мира... безмолвная, вечная
религиозность ночи... и он один, лицом к лицу со всем этим, в
бездне между небом и землей... Он стал внутренне, без сло
я не из тех, кого можно водить за нос. И притом я вас не люблю.
Полюблю, если заслужите, а пока никаких объяснений". Здорово?
Так ей и надо!
И, вскочив, кинулась в дверь и вниз по лестнице.
Он посмотрел ей вслед:
-- Я негодяй, которого мало повесить! -- сказал он громко,
еще чувствуя на своих губах ее тело.
Вечером в усадьбе было тихо, наступило успокоение, чувство
семейственности, -- гости в шесть часов уехали... Теплые
сумерки, лекарственный запах цветущих лип за кухней. Сладкий
запах дыма и кушаний из кухни, где готовят ужин. И мирное
счастье всего этого -- сумерек, запахов -- и все еще что-то
обещающая мука ее присутствия, ее существования возле него...
разрывающая душу мука любви к ней -- и ее беспощадное
равнодушие, отсутствие... Где она? Он сошел с переднего
балкона, слушая мерный, с промежутками, визг и скрип качелей
под соснами, прошел к ним -- да, это она. Он остановился,
глядя, как она широко летает вверх и вниз, все туже натягивая
веревки, силясь взлететь до последней высоты, и делает вид, что
не замечает его. С визгом колец жутко летит кверху, исчезает в
ветвях и, как подстреленная, стремительно несется вниз,
приседая и развевая подол. Вот бы поймать! Поймать и задушить,
изнасиловать!
-- Валерия Андреевна! Осторожнее!
Точно не слыша, наддает еще крепче...
За ужином на балконе, под горячей яркой лампой, смеялись
над гостями, спорили о них. Неестественно и зло смеялась и она,
жадно ела творог со сметаной, опять без единого взгляда в его
сторону. Одна Зойка молчала и все косилась на него, блестя
глазами, знающими что-то вместе с ним одним.
Все разошлись и легли рано, в, доме не осталось ни одного
огня. Всюду стало темно и мертво. Незаметно ускользнув тотчас
после ужина в свою комнату, дверь которой выходила на передний
балкон, он стал совать свое бельишко в свой заплечный мешок,
думая: выведу потихоньку велосипед, сяду -- и на станцию. Возле
станции лягу где-нибудь на песок в лесу до первого утреннего
поезда... Хотя нет, так нельзя. Выйдет Бог знает что, --
сбежал, как мальчишка, ночью, ни с кем не простясь! Надо ждать
до завтра -- и уехать беспечно, как ни в чем не бывало: "До
свиданья, дорогой Николай Григорьевич, до свиданья, дорогая
Клавдия Александровна! Спасибо, спасибо за все! Да, да, в
Могилев, удивительно, говорят, красивый город... Зоечка, будьте
здоровы, милая, растите и веселитесь! Гриша, дай пожать твою
"честную" руку! Валерия Андреевна, всех благ, не поминайте
лихом..." Нет, не поминайте лихом ни к чему, глупо и бестактно,
будто какой-то намек на что-то...
Чувствуя, что нет ни малейшей надежды заснуть, он тихо
спустился с балкона, решив выйти на дорогу к станции и промаять
себя, прошагать версты три. Но во дворе остановился: теплый
сумрак, сладкая тишина, млечная белизна неба от несметных
мелких звезд... Он пошел по двору, опять остановился, поднял
голову: уходящая все глубже и глубже ввысь звездность и там
какая-то страшная черно-синяя темнота, провалы куда-то... и
спокойствие, молчание, непонятная, великая пустыня,
безжизненная и бесцельная красота мира... безмолвная, вечная
религиозность ночи... и он один, лицом к лицу со всем этим, в
бездне между небом и землей... Он стал внутренне, без сло