о охватил восторг: это ревность,
ревность! А Зойка улучала каждую минуту, когда можно было
где-нибудь в пустой комнате на бегу схватить его за шею и
зашептать, блестя глазами и облизывая губы: "Миленький,
миленький, миленький!" Она так ловко поймала однажды его губы
своим влажным ртом, что он целый день не мог вспомнить ее без
сладострастного содрогания -- и ужаса: что же это такое со
мной! как мне теперь глядеть в глаза Николаю Григорьевичу и
Клавдии Александровне!
Двор дачи, похожий на усадьбу, был большой. Справа от
въезда стояла пустая старая конюшня с сеновалом в надстройке,
потом длинный флигель для прислуги, соединенный с кухней, из-за
которой глядели березы и липы, слева, на твердой, бугристой
земле, просторно росли старые сосны, на лужайках между ними
поднимались гигантские шаги и качели, дальше, уже у стены леса,
была ровная крокетная площадка. Дом, тоже большой, стоял как
раз против въезда, за ним большое пространство занимало
смешение леса и сада с мрачно-величавой аллеей древних елей,
шедшей посреди этого смешения от заднего балкона к купальне на
пруду. И хозяева, одни или с гостями, сидели всегда на переднем
балконе, вдававшемся в дом и защищенном от солнца. В то
воскресное жаркое утро на этом балконе сидели только хозяйка и
Левицкий. Утро, как всегда при гостях, казалось особенно
праздничным, а гостей приехало много, и горничные, блестя
новыми платьями, то и дело прибегали по двору из кухни в дом и
из дома в кухню, где шла спешная работа к завтраку. Приехало
пятеро: темноликий, желчный писатель, всегда не в меру
серьезный и строгий, но страстный любитель всяких игр,
коротконогий и похожий на Сократа профессор, в пятьдесят лет
только что женившийся на своей двадцатилетней ученице и
приехавший вместе с ней, тоненькой блондинкой, очень нарядная
маленькая дама, прозванная Осой за свой рост и худобу, злость и
обидчивость, и Титов, которого Данилевский прозвал наглым
джентльменом. Теперь все гости, Валерия и сам Данилевский были
под соснами возле леса, в их сквозной тени, -- Данилевский
курил в кресле сигару, дети с писателем и женой профессора
носились на гигантских шагах, а профессор, Титов, Валерия и Оса
бегали, стучали молотками в крокетные шары, перекликались,
спорили, ссорились. И Левицкий с хозяйкой слушали их. Левицкий
пошел было туда -- Валерия тотчас прогнала его: "Тетя одна
чистит вишни, извольте идти помогать ей!" Он неловко улыбнулся,
постоял, посмотрел, как она, с молотком в руках, нагибается к
крокетному шару, как висит ее чесучовая юбка над тугими икрами
в тонких чулках палевого шелка, как полно и тяжело натягивают
ее груди прозрачную блузку, под которой сквозит загорелое тело
круглых плечей, кажущееся розоватым от розовых перемычек
сорочки, -- и побрел на балкон. Он был особенно жалок в это
утро, и хозяйка, как всегда, ровная, спокойная, ясная моложавым
лицом и взглядом чистых глаз, тоже слушая с тайной болью в
сердце голоса под соснами, искоса посматривала на него.
-- Теперь руки и не отмоешь, -- говорила она,
окровавленными пальцами запуская золоченую вилочку в вишню, --
а вы, Жорж, всегда умеете как-то особенно испачкаться... Милый,
отчего вы все в кителе, ведь жарко, могли бы отлично ходить в
одной рубашке с поясом. И не брились десять дней...
Он знал,
ревность! А Зойка улучала каждую минуту, когда можно было
где-нибудь в пустой комнате на бегу схватить его за шею и
зашептать, блестя глазами и облизывая губы: "Миленький,
миленький, миленький!" Она так ловко поймала однажды его губы
своим влажным ртом, что он целый день не мог вспомнить ее без
сладострастного содрогания -- и ужаса: что же это такое со
мной! как мне теперь глядеть в глаза Николаю Григорьевичу и
Клавдии Александровне!
Двор дачи, похожий на усадьбу, был большой. Справа от
въезда стояла пустая старая конюшня с сеновалом в надстройке,
потом длинный флигель для прислуги, соединенный с кухней, из-за
которой глядели березы и липы, слева, на твердой, бугристой
земле, просторно росли старые сосны, на лужайках между ними
поднимались гигантские шаги и качели, дальше, уже у стены леса,
была ровная крокетная площадка. Дом, тоже большой, стоял как
раз против въезда, за ним большое пространство занимало
смешение леса и сада с мрачно-величавой аллеей древних елей,
шедшей посреди этого смешения от заднего балкона к купальне на
пруду. И хозяева, одни или с гостями, сидели всегда на переднем
балконе, вдававшемся в дом и защищенном от солнца. В то
воскресное жаркое утро на этом балконе сидели только хозяйка и
Левицкий. Утро, как всегда при гостях, казалось особенно
праздничным, а гостей приехало много, и горничные, блестя
новыми платьями, то и дело прибегали по двору из кухни в дом и
из дома в кухню, где шла спешная работа к завтраку. Приехало
пятеро: темноликий, желчный писатель, всегда не в меру
серьезный и строгий, но страстный любитель всяких игр,
коротконогий и похожий на Сократа профессор, в пятьдесят лет
только что женившийся на своей двадцатилетней ученице и
приехавший вместе с ней, тоненькой блондинкой, очень нарядная
маленькая дама, прозванная Осой за свой рост и худобу, злость и
обидчивость, и Титов, которого Данилевский прозвал наглым
джентльменом. Теперь все гости, Валерия и сам Данилевский были
под соснами возле леса, в их сквозной тени, -- Данилевский
курил в кресле сигару, дети с писателем и женой профессора
носились на гигантских шагах, а профессор, Титов, Валерия и Оса
бегали, стучали молотками в крокетные шары, перекликались,
спорили, ссорились. И Левицкий с хозяйкой слушали их. Левицкий
пошел было туда -- Валерия тотчас прогнала его: "Тетя одна
чистит вишни, извольте идти помогать ей!" Он неловко улыбнулся,
постоял, посмотрел, как она, с молотком в руках, нагибается к
крокетному шару, как висит ее чесучовая юбка над тугими икрами
в тонких чулках палевого шелка, как полно и тяжело натягивают
ее груди прозрачную блузку, под которой сквозит загорелое тело
круглых плечей, кажущееся розоватым от розовых перемычек
сорочки, -- и побрел на балкон. Он был особенно жалок в это
утро, и хозяйка, как всегда, ровная, спокойная, ясная моложавым
лицом и взглядом чистых глаз, тоже слушая с тайной болью в
сердце голоса под соснами, искоса посматривала на него.
-- Теперь руки и не отмоешь, -- говорила она,
окровавленными пальцами запуская золоченую вилочку в вишню, --
а вы, Жорж, всегда умеете как-то особенно испачкаться... Милый,
отчего вы все в кителе, ведь жарко, могли бы отлично ходить в
одной рубашке с поясом. И не брились десять дней...
Он знал,