что впалые щеки его заросли красноватой щетиной,
что он ужасно затаскал свой единственный белый китель, что
студенческие штаны его лоснятся и ботинки не чищены, знал, как
сутуло сидит он с своей узкой грудью и впалым животом, и
отвечал, краснея:
-- Правда, правда, Клавдия Александровна, я не брит, как
беглый каторжник, вообще совсем опустился, бессовестно
пользуясь вашей добротой, простите, Бога ради. Нынче же приведу
себя в порядок, тем более, что давным-давно пора мне в Москву,
я уж так загостился у вас, что всем глаза намозолил. Я твердо
решил завтра же ехать. Меня один товарищ зовет к себе в
Могилев, -- пишет, удивительно живописный город...
И нагнулся еще ниже над столом, услыхав с крокета
повелительный крик Титова на Валерию:
-- Нет, нет, сударыня, это не по правилам! Не умеете ножку
на шар ставить, бьете по ней молотком -- ваша вина. А два раза
крокировать не полагается...
За завтраком ему казалось, что все сидящие за столом
вселились в него, -- едят, говорят, острят и хохочут в нем.
После завтрака все пошли отдыхать в тени еловой аллеи, густо
усыпанной скользкими хвойными иголками, горничные потащили туда
ковры и подушки. Он прошел по жаркому двору к пустой конюшне,
поднялся по стенной лестнице на ее полутемный чердак, где
лежало старое сено, и повалился в него, стараясь что-то решить,
стал пристально смотреть, лежа на животе, на муху, которая
сидела на сене перед самыми его глазами и сперва быстро сучила
крест-накрест передними ножками, точно умывалась, а потом
как-то противоестественно, с усилием стала задирать задние.
Вдруг кто-то быстро вбежал на чердак, распахнул и запахнул
дверь, -- и, обернувшись, он увидал в свете слухового окна
Зойку. Она прыгнула к нему, утонула в сене и, задыхаясь,
зашептала, тоже лежа на животе и будто испуганно глядя ему в
глаза:
-- Жоржик, миленький, я что-то должна вам сказать --
страшно для вас интересное, замечательное!
-- Что такое, Зоечка? -- спросил он, приподнимаясь.
-- А вот увидите! Только сначала поцелуйте меня за это --
непременно!
И забила ногами по сену, обнажая полные ляжки.
-- Зоечка, -- начал он, не в силах от душевной
измученности удержать в себе болезненное умиление, -- Зоечка,
вы одна меня любите, и я вас тоже очень люблю... Но не надо, не
надо...
Она пуще забила ногами:
-- Надо, надо, непременно!
И упала головой ему на грудь. Он увидал под красным бантом
молодой блеск ее ореховых волос, услыхал их запах и прижался к
ним лицом. Вдруг она тихо и пронзительно вскрикнула "ай!" и
схватила себя за юбку сзади.
Он вскочил:
-- Что такое?
Она, упав головой в сено, зарыдала:
-- Меня что-то страшно укусило там... Посмотрите,
посмотрите скорее!
И откинула юбку на спину, сдернула с своего полного тела
панталончики:
-- Что там? Кровь?
-- Да ровно ничего нет, Зоечка!
-- Как нет? -- крикнула она, опять зарыдав. Подуйте,
подуйте, мне страшно больно!
И он, дунув, жадно поцеловал несколько раз в нежный холод
широкой полноты ее зада. Она вскочила в сумасшедшем восторге,
блестя глазами и слезами:
-- Обманула, обманула, обманула! И вот вам за это страшный
секрет: Титов дал ей отставку! Полную отставку! Мы с Гришкой
все слышали в гостиной: они идут по балкону, мы сели на пол за
что он ужасно затаскал свой единственный белый китель, что
студенческие штаны его лоснятся и ботинки не чищены, знал, как
сутуло сидит он с своей узкой грудью и впалым животом, и
отвечал, краснея:
-- Правда, правда, Клавдия Александровна, я не брит, как
беглый каторжник, вообще совсем опустился, бессовестно
пользуясь вашей добротой, простите, Бога ради. Нынче же приведу
себя в порядок, тем более, что давным-давно пора мне в Москву,
я уж так загостился у вас, что всем глаза намозолил. Я твердо
решил завтра же ехать. Меня один товарищ зовет к себе в
Могилев, -- пишет, удивительно живописный город...
И нагнулся еще ниже над столом, услыхав с крокета
повелительный крик Титова на Валерию:
-- Нет, нет, сударыня, это не по правилам! Не умеете ножку
на шар ставить, бьете по ней молотком -- ваша вина. А два раза
крокировать не полагается...
За завтраком ему казалось, что все сидящие за столом
вселились в него, -- едят, говорят, острят и хохочут в нем.
После завтрака все пошли отдыхать в тени еловой аллеи, густо
усыпанной скользкими хвойными иголками, горничные потащили туда
ковры и подушки. Он прошел по жаркому двору к пустой конюшне,
поднялся по стенной лестнице на ее полутемный чердак, где
лежало старое сено, и повалился в него, стараясь что-то решить,
стал пристально смотреть, лежа на животе, на муху, которая
сидела на сене перед самыми его глазами и сперва быстро сучила
крест-накрест передними ножками, точно умывалась, а потом
как-то противоестественно, с усилием стала задирать задние.
Вдруг кто-то быстро вбежал на чердак, распахнул и запахнул
дверь, -- и, обернувшись, он увидал в свете слухового окна
Зойку. Она прыгнула к нему, утонула в сене и, задыхаясь,
зашептала, тоже лежа на животе и будто испуганно глядя ему в
глаза:
-- Жоржик, миленький, я что-то должна вам сказать --
страшно для вас интересное, замечательное!
-- Что такое, Зоечка? -- спросил он, приподнимаясь.
-- А вот увидите! Только сначала поцелуйте меня за это --
непременно!
И забила ногами по сену, обнажая полные ляжки.
-- Зоечка, -- начал он, не в силах от душевной
измученности удержать в себе болезненное умиление, -- Зоечка,
вы одна меня любите, и я вас тоже очень люблю... Но не надо, не
надо...
Она пуще забила ногами:
-- Надо, надо, непременно!
И упала головой ему на грудь. Он увидал под красным бантом
молодой блеск ее ореховых волос, услыхал их запах и прижался к
ним лицом. Вдруг она тихо и пронзительно вскрикнула "ай!" и
схватила себя за юбку сзади.
Он вскочил:
-- Что такое?
Она, упав головой в сено, зарыдала:
-- Меня что-то страшно укусило там... Посмотрите,
посмотрите скорее!
И откинула юбку на спину, сдернула с своего полного тела
панталончики:
-- Что там? Кровь?
-- Да ровно ничего нет, Зоечка!
-- Как нет? -- крикнула она, опять зарыдав. Подуйте,
подуйте, мне страшно больно!
И он, дунув, жадно поцеловал несколько раз в нежный холод
широкой полноты ее зада. Она вскочила в сумасшедшем восторге,
блестя глазами и слезами:
-- Обманула, обманула, обманула! И вот вам за это страшный
секрет: Титов дал ей отставку! Полную отставку! Мы с Гришкой
все слышали в гостиной: они идут по балкону, мы сели на пол за