ых стенах монастыря болтали в тишине галки,
похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли
на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота,
пошли по снежным дорожкам по кладбищу, -- солнце только что
село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали
заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились
вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки,
рассеянные над могилами. Я шел за ней, с умилением глядел на ее
маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые
черные ботики -- она вдруг обернулась, почувствовав это:
-- Правда, как вы меня любите! -- сказала она с тихим
недоумением, покачав головой.
Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в
опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный
памятник, потом пожала плечом:
-- Какая противная смесь сусального русского стиля и
Художественного театра!
Стало темнеть, морозило, мы медленно вышли из ворот, возле
которых покорно сидел на козлах мой Федор.
-- Поездим еще немножко, -- сказала она, -- потом поедем
есть последние блины к Егорову... Только не шибко, Федор, --
правда?
-- Слушаю-с.
-- Где-то на Ордынке есть дом, где жил Грибоедов. Поедем
его искать...
И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то
переулкам в садах, были в Грибосдовском переулке; но кто ж мог
указать нам, в каком доме жил Грибоедов, -- прохожих не было ни
души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов? Уже давно
стемнело, розовели за деревьями в инее освещенные окна...
-- Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель, -- сказала она.
Я засмеялся:
-- Опять в обитель?
-- Нет, это я так...
В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было
полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки
блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в
бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими
потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с
зернистой икрой замороженным шампанским. Мы прошли во вторую
комнату, где в углу, перед черной доской иконы Богородицы
Троеручицы, горела лампадка, сели за длинный стол на черный
кожаный диван... Пушок на ее верхней губе был в инее, янтарь
щек слегка розовел, чернота райка совсем слилась с зрачком, --
я не мог отвести восторженных глаз от ее лица. А она говорила,
вынимая платочек из душистой муфты:
-- Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и
Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы -- барин,
вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву.
-- Могу, могу! -- отвечал я. -- И давайте закажем обед
силен!
-- Как это "силен"?
-- Это значит -- сильный. Как же вы не знаете? "Рече
Гюрги..."
-- Как хорошо! Гюрги!
-- Да, князь Юрий Долгорукий. "Рече Гюрги ко Святославу,
князю Северскому: "Приди ко мне, брате, в Москову" и повеле
устроить обед силен".
-- Как хорошо. И вот только в каких-нибудь северных
монастырях осталась теперь эта Русь. Да еще в церковных
песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь -- вы
представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в
Чудовом еще лучше. Я прошлый год все ходила туда на Страстной.
Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уж мягкий, на душе
как-то нежно, грустно и все время эт
похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли
на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота,
пошли по снежным дорожкам по кладбищу, -- солнце только что
село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали
заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились
вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки,
рассеянные над могилами. Я шел за ней, с умилением глядел на ее
маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые
черные ботики -- она вдруг обернулась, почувствовав это:
-- Правда, как вы меня любите! -- сказала она с тихим
недоумением, покачав головой.
Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в
опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный
памятник, потом пожала плечом:
-- Какая противная смесь сусального русского стиля и
Художественного театра!
Стало темнеть, морозило, мы медленно вышли из ворот, возле
которых покорно сидел на козлах мой Федор.
-- Поездим еще немножко, -- сказала она, -- потом поедем
есть последние блины к Егорову... Только не шибко, Федор, --
правда?
-- Слушаю-с.
-- Где-то на Ордынке есть дом, где жил Грибоедов. Поедем
его искать...
И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то
переулкам в садах, были в Грибосдовском переулке; но кто ж мог
указать нам, в каком доме жил Грибоедов, -- прохожих не было ни
души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов? Уже давно
стемнело, розовели за деревьями в инее освещенные окна...
-- Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель, -- сказала она.
Я засмеялся:
-- Опять в обитель?
-- Нет, это я так...
В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было
полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки
блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в
бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими
потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с
зернистой икрой замороженным шампанским. Мы прошли во вторую
комнату, где в углу, перед черной доской иконы Богородицы
Троеручицы, горела лампадка, сели за длинный стол на черный
кожаный диван... Пушок на ее верхней губе был в инее, янтарь
щек слегка розовел, чернота райка совсем слилась с зрачком, --
я не мог отвести восторженных глаз от ее лица. А она говорила,
вынимая платочек из душистой муфты:
-- Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и
Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы -- барин,
вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву.
-- Могу, могу! -- отвечал я. -- И давайте закажем обед
силен!
-- Как это "силен"?
-- Это значит -- сильный. Как же вы не знаете? "Рече
Гюрги..."
-- Как хорошо! Гюрги!
-- Да, князь Юрий Долгорукий. "Рече Гюрги ко Святославу,
князю Северскому: "Приди ко мне, брате, в Москову" и повеле
устроить обед силен".
-- Как хорошо. И вот только в каких-нибудь северных
монастырях осталась теперь эта Русь. Да еще в церковных
песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь -- вы
представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в
Чудовом еще лучше. Я прошлый год все ходила туда на Страстной.
Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уж мягкий, на душе
как-то нежно, грустно и все время эт