ственного театра, о новом рассказе
Андреева.... С меня опять было довольно и того, что вот я
сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках,
держа ее в гладком мехе шубки, потом вхожу с ней в людную залу
ресторана под марш из "Аиды", ем и пью рядом с ней, слышу ее
медленный голос, гляжу на губы, которые целовал час тому назад,
-- да, целовал, говорил я себе, с восторженной благодарностью
глядя на них, на темный пушок над ними, на гранатовый бархат
платья, на скат плеч и овал грудей, обоняя какой-то слегка
пряный залах ее волос, думая: "Москва, Астрахань, Персия,
Индия!" В ресторанах за городом, к концу ужина, когда все
шумней становилось кругом в табачном дыму, она, тоже куря и
хмелея, вела меня иногда в отдельный кабинет, просила позвать
цыган, и они входили нарочито шумно, развязно: впереди хора, с
гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с
галунами, с сизой мордой утопленника, с голой, как чугунный
шар, головой, за ним цыганка-запевало с низким лбом под
дегтярной челкой... Она слушала песни с томной, странной
усмешкой... В три, в четыре часа ночи я отвозил ее домой, на
подъезде, закрывая от счастья глаза, целовал мокрый мех ее
воротника и в каком-то восторженном отчаянии летел к Красным
воротам. И завтра и послезавтра будет все то же, думал я, --
все та же мука и все то же счастье... Ну что ж -- все-таки
счастье, великое счастье!
Так прошел январь, февраль, пришла и прошла масленица. В
Прощеное воскресенье она приказала мне приехать к ней в пятом
часу вечера. Я приехал, и она встретила меня уже одетая, в
короткой каракулевой шубке, в каракулевой шляпке, в черных
фетровых ботиках.
-- Все черное! -- сказал я, входя, как всегда, радостно.
Глаза ее были ласковы и тихи.
-- Ведь завтра уже Чистый понедельник, -- ответила она,
вынув из каракулевой муфты и давая мне руку в черной лайковой
перчатке. -- "Господи владыко живота моего..." Хотите поехать в
Новодевичий монастырь?
Я удивился, но поспешил сказать:
-- Хочу!
-- Что ж все кабаки да кабаки, -- прибавила она. -- Вот
вчера утром я была на Рогожском кладбище...
Я удивился еще больше:
-- На кладбище? Зачем? Это знаменитое раскольничье?
-- Да, раскольничье. Допетровская Русь! Хоронили
архиепископа. И вот представьте себе: гроб -- дубовая колода,
как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего
закрыт белым "воздухом", шитым крупной черной вязью -- красота
и ужас. А у гроба диаконы с рипидами и трикириями...
-- Откуда вы это знаете? Рипиды, трикирии!
-- Это вы меня не знаете.
-- Не знал, что вы так религиозны.
-- Это не религиозность. Я не знаю что... Но я, например,
часто хожу по утрам или по вечерам, когда вы не таскаете меня
по ресторанам, в кремлевские соборы, а вы даже и не
подозреваете этого... Так вот: диаконы -- да какие! Пересвет и
Ослябя! И на двух клиросах два хора, тоже все Пересветы:
высокие, могучие, в длинных черных кафтанах, поют,
перекликаясь, -- то один хор, то другой, -- и все в унисон и не
по нотам, а по "крюкам". А могила была внутри выложена
блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит
снег... Да нет, вы этого не понимаете! Идем...
Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на
кирпично-кровав
Андреева.... С меня опять было довольно и того, что вот я
сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках,
держа ее в гладком мехе шубки, потом вхожу с ней в людную залу
ресторана под марш из "Аиды", ем и пью рядом с ней, слышу ее
медленный голос, гляжу на губы, которые целовал час тому назад,
-- да, целовал, говорил я себе, с восторженной благодарностью
глядя на них, на темный пушок над ними, на гранатовый бархат
платья, на скат плеч и овал грудей, обоняя какой-то слегка
пряный залах ее волос, думая: "Москва, Астрахань, Персия,
Индия!" В ресторанах за городом, к концу ужина, когда все
шумней становилось кругом в табачном дыму, она, тоже куря и
хмелея, вела меня иногда в отдельный кабинет, просила позвать
цыган, и они входили нарочито шумно, развязно: впереди хора, с
гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с
галунами, с сизой мордой утопленника, с голой, как чугунный
шар, головой, за ним цыганка-запевало с низким лбом под
дегтярной челкой... Она слушала песни с томной, странной
усмешкой... В три, в четыре часа ночи я отвозил ее домой, на
подъезде, закрывая от счастья глаза, целовал мокрый мех ее
воротника и в каком-то восторженном отчаянии летел к Красным
воротам. И завтра и послезавтра будет все то же, думал я, --
все та же мука и все то же счастье... Ну что ж -- все-таки
счастье, великое счастье!
Так прошел январь, февраль, пришла и прошла масленица. В
Прощеное воскресенье она приказала мне приехать к ней в пятом
часу вечера. Я приехал, и она встретила меня уже одетая, в
короткой каракулевой шубке, в каракулевой шляпке, в черных
фетровых ботиках.
-- Все черное! -- сказал я, входя, как всегда, радостно.
Глаза ее были ласковы и тихи.
-- Ведь завтра уже Чистый понедельник, -- ответила она,
вынув из каракулевой муфты и давая мне руку в черной лайковой
перчатке. -- "Господи владыко живота моего..." Хотите поехать в
Новодевичий монастырь?
Я удивился, но поспешил сказать:
-- Хочу!
-- Что ж все кабаки да кабаки, -- прибавила она. -- Вот
вчера утром я была на Рогожском кладбище...
Я удивился еще больше:
-- На кладбище? Зачем? Это знаменитое раскольничье?
-- Да, раскольничье. Допетровская Русь! Хоронили
архиепископа. И вот представьте себе: гроб -- дубовая колода,
как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего
закрыт белым "воздухом", шитым крупной черной вязью -- красота
и ужас. А у гроба диаконы с рипидами и трикириями...
-- Откуда вы это знаете? Рипиды, трикирии!
-- Это вы меня не знаете.
-- Не знал, что вы так религиозны.
-- Это не религиозность. Я не знаю что... Но я, например,
часто хожу по утрам или по вечерам, когда вы не таскаете меня
по ресторанам, в кремлевские соборы, а вы даже и не
подозреваете этого... Так вот: диаконы -- да какие! Пересвет и
Ослябя! И на двух клиросах два хора, тоже все Пересветы:
высокие, могучие, в длинных черных кафтанах, поют,
перекликаясь, -- то один хор, то другой, -- и все в унисон и не
по нотам, а по "крюкам". А могила была внутри выложена
блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит
снег... Да нет, вы этого не понимаете! Идем...
Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на
кирпично-кровав