ички, придавая ей вид восточной красавицы с
лубочной картинки.
-- Вот если бы я была певица и пела на эстраде, -- сказала
она, глядя на мое растерянное лицо, -- я бы отвечала на
аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и
влево, вверх и в партер, а сама бы незаметно, но заботливо
отстраняла ногой шлейф, чтобы не наступить на него...
На "капустнике" она много курила и все прихлебывала
шампанское, пристально смотрела на актеров, с бойкими выкриками
и припевами изображавших нечто будто бы парижское, на большого
Станиславского с белыми волосами и черными бровями и плотного
Москвина в пенсне на корытообразном лице, -- оба с нарочитой
серьезностью и старательностью, падая назад, выделывали под
хохот публики отчаянный канкан. К нам подошел с бокалом в руке,
бледный от хмеля, с крупным потом на лбу, на который свисал
клок его белорусских волос, Качалов, поднял бокал и, с деланной
мрачной жадностью глядя на нее, сказал своим низким актерским
голосом:
-- Царь-девица, Шамаханская царица, твое здоровье!
И она медленно улыбнулась и чокнулась с ним. Он взял ее
руку, пьяно припал к ней и чуть не свалился с ног. Справился и,
сжав зубы, взглянул на меня:
-- А это что за красавец? Ненавижу!
Потом захрипела, засвистала и загремела, вприпрыжку
затопала полькой шарманка -- и к нам, скользя, подлетел
маленький, вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий,
изогнулся, изображая гостинодворскую галантность, поспешно
пробормотал:
-- Дозвольте пригласить на полечку Транблан...
И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая,
сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и
руками, пошла с ним среди столиков, провожаемая восхищенными
взглядами и рукоплесканиями, меж тем как он, задрав голову,
кричал козлом:
Пойдем, пойдем поскорее
С тобой польку танцевать!
В третьем часу ночи она встала, прикрыв глаза. Когда мы
оделись, посмотрела на мою бобровую шапку, погладила бобровый
воротник и пошла к выходу, говоря не то шутя, не то серьезно:
-- Конечно, красив. Качалов правду сказал... "Змей в
естестве человеческом, зело прекрасном..."
Дорогой молчала, клоня голову от светлой лунной метели,
летевшей навстречу. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем,
-- "какой-то светящийся череп", -- сказала она. На Спасской
башне часы били три, -- еще сказала:
-- Какой древний звук, что-то жестяное и чугунное. И вот
так же, тем же звуком било три часа ночи и в пятнадцатом веке.
И во Флоренции совсем такой же бой, он там напоминал мне
Москву...
Когда Федор осадил у подъезда, безжизненно приказала:
-- Отпустите его...
Пораженный, -- никогда не позволяла она подниматься к ней
ночью, -- я растерянно сказал:
-- Федор, я вернусь пешком...
И мы молча потянулись вверх в лифте, вошли в ночное тепло
и тишину квартиры с постукивающими молоточками в калориферах. Я
снял с нее скользкую от снега шубку, она сбросила с волос на
руки мне мокрую пуховую шаль и быстро прошла, шурша нижней
шелковой юбкой, в спальню. Я разделся, вошел в первую комнату и
с замирающим точно над пропастью сердцем сел на турецкий диван.
Слышны были ее шаги за открытыми дверями освещенной спальни,
то, как она, цепляясь за шпильки, через голову стянула с себя
платье... Я встал и подошел к дверям: она, толь
лубочной картинки.
-- Вот если бы я была певица и пела на эстраде, -- сказала
она, глядя на мое растерянное лицо, -- я бы отвечала на
аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и
влево, вверх и в партер, а сама бы незаметно, но заботливо
отстраняла ногой шлейф, чтобы не наступить на него...
На "капустнике" она много курила и все прихлебывала
шампанское, пристально смотрела на актеров, с бойкими выкриками
и припевами изображавших нечто будто бы парижское, на большого
Станиславского с белыми волосами и черными бровями и плотного
Москвина в пенсне на корытообразном лице, -- оба с нарочитой
серьезностью и старательностью, падая назад, выделывали под
хохот публики отчаянный канкан. К нам подошел с бокалом в руке,
бледный от хмеля, с крупным потом на лбу, на который свисал
клок его белорусских волос, Качалов, поднял бокал и, с деланной
мрачной жадностью глядя на нее, сказал своим низким актерским
голосом:
-- Царь-девица, Шамаханская царица, твое здоровье!
И она медленно улыбнулась и чокнулась с ним. Он взял ее
руку, пьяно припал к ней и чуть не свалился с ног. Справился и,
сжав зубы, взглянул на меня:
-- А это что за красавец? Ненавижу!
Потом захрипела, засвистала и загремела, вприпрыжку
затопала полькой шарманка -- и к нам, скользя, подлетел
маленький, вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий,
изогнулся, изображая гостинодворскую галантность, поспешно
пробормотал:
-- Дозвольте пригласить на полечку Транблан...
И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая,
сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и
руками, пошла с ним среди столиков, провожаемая восхищенными
взглядами и рукоплесканиями, меж тем как он, задрав голову,
кричал козлом:
Пойдем, пойдем поскорее
С тобой польку танцевать!
В третьем часу ночи она встала, прикрыв глаза. Когда мы
оделись, посмотрела на мою бобровую шапку, погладила бобровый
воротник и пошла к выходу, говоря не то шутя, не то серьезно:
-- Конечно, красив. Качалов правду сказал... "Змей в
естестве человеческом, зело прекрасном..."
Дорогой молчала, клоня голову от светлой лунной метели,
летевшей навстречу. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем,
-- "какой-то светящийся череп", -- сказала она. На Спасской
башне часы били три, -- еще сказала:
-- Какой древний звук, что-то жестяное и чугунное. И вот
так же, тем же звуком било три часа ночи и в пятнадцатом веке.
И во Флоренции совсем такой же бой, он там напоминал мне
Москву...
Когда Федор осадил у подъезда, безжизненно приказала:
-- Отпустите его...
Пораженный, -- никогда не позволяла она подниматься к ней
ночью, -- я растерянно сказал:
-- Федор, я вернусь пешком...
И мы молча потянулись вверх в лифте, вошли в ночное тепло
и тишину квартиры с постукивающими молоточками в калориферах. Я
снял с нее скользкую от снега шубку, она сбросила с волос на
руки мне мокрую пуховую шаль и быстро прошла, шурша нижней
шелковой юбкой, в спальню. Я разделся, вошел в первую комнату и
с замирающим точно над пропастью сердцем сел на турецкий диван.
Слышны были ее шаги за открытыми дверями освещенной спальни,
то, как она, цепляясь за шпильки, через голову стянула с себя
платье... Я встал и подошел к дверям: она, толь