. Узнал, испугался, сконфузился, -- вы
не можете себе представить, какой это прекрасный, добрый,
деликатный человек! -- стоит, растерянно смотрит на меня:
"Маша, ты?" Маленький, оборванный, небритый, весь зарос рыжей
щетиной, мокрый, дрожит от холода... Я дала ему все, что было у
меня в сумочке, он схватил мою руку мокрой, ледяной ручкой,
стал целовать ее и трястись от слез. Но что же я могла сделать?
Только посылать ему раза два, три в месяц по сто, по двести
франков, -- у меня в Париже шляпная мастерская, и я довольно
прилично зарабатываю. А сюда я приехала отдохнуть, покупаться
-- и вот... На днях уеду в Париж. Встретиться с ним, дать ему
пощечину и тому подобное -- очень глупая мечта, и знаете, когда
я поняла это уж как следует? Вот только сейчас, благодаря вам.
Стала рассказывать и поняла...
-- Но все-таки как же он сбежал?
-- Ах, в том-то и дело, что уж очень подло. Поселились мы
в этом самом пансиончике, где мы с вами оказались соседями, --
это после отеля-то на Cap d'Antibes! -- и пошли однажды
вечером, всего дней десять тому назад, пить чай в казино. Ну,
конечно, музыка, несколько танцующих пар, -- я уж больше просто
видеть не могла без отвращения всего этого, нагляделась
достаточно! -- однако сижу, ем пирожные, которые он заказывает
для меня и для себя и все как-то странно смеется, -- посмотри,
посмотри, говорит про музыкантов, настоящие обезьяны, как
топают и кривляются! Потом открывает пустой портсигар, зовет
шассера, приказывает ему принести английских папирос, тот
приносит, он рассеянно говорит мерси, я вам заплачу после чая,
глядит на свои ногти и обращается ко мне: "Ужас какие руки!
Пойду помою..." Встает и уходит...
-- И больше не возвращается.
-- Да. А я сижу и жду. Жду десять минут, двадцать,
полчаса, час... Представляете вы это себе?
-- Представляю...
Я очень ясно представил себе: сидят за чайным столиком,
смотрят, молчат, по-разному думают о своем мерзком положении...
За стеклами больших окон вечереющее небо и глянец, штиль моря,
висят темнеющие ветви пальм, музыканты, как неживые, топают
ногами в пол, дуют в инструменты, бьют в металлические тарелки,
мужчины, шаркая и качаясь в лад им, напирают на своих дам,
будто таща их к явно определенной цели... Малый в крагах и в
некотором подобии зеленого мундира подает ему, почтительно сняв
картуз, пачку "High-Life"...
-- Ну и что же? Вы сидите...
-- Я сижу и чувствую, что погибаю. Музыканты ушли, зал
опустел, зажегся электрический свет...
-- Посинели окна...
-- Да, а я все не могу подняться с места: что делать, как
спастись? В сумочке у меня всего шесть франков и какая-то
мелочь!
-- А он действительно пошел в уборную, сделал там что
нужно, думая о своей мошеннической жизни, потом застегнулся и
на цыпочках пробежал по коридорам к другому выходу, выскочил на
улицу... Побойтесь Бога, подумайте, кого вы любили! Искать его,
мстить ему? За что? Вы не девочка, должны были видеть, кто он и
в какое положение вы попали. Почему же продолжали эту ужасную
во всех смыслах жизнь?
Она помолчала, повела плечом:
-- Кого я любила? не знаю. Была, как говорится,
потребность любви, которой я по-настоящему никогда не
испытала... Как мужчина, он мне ничего не давал и не мог дать,
уже давно потерял мужские способности... Должна была виде
не можете себе представить, какой это прекрасный, добрый,
деликатный человек! -- стоит, растерянно смотрит на меня:
"Маша, ты?" Маленький, оборванный, небритый, весь зарос рыжей
щетиной, мокрый, дрожит от холода... Я дала ему все, что было у
меня в сумочке, он схватил мою руку мокрой, ледяной ручкой,
стал целовать ее и трястись от слез. Но что же я могла сделать?
Только посылать ему раза два, три в месяц по сто, по двести
франков, -- у меня в Париже шляпная мастерская, и я довольно
прилично зарабатываю. А сюда я приехала отдохнуть, покупаться
-- и вот... На днях уеду в Париж. Встретиться с ним, дать ему
пощечину и тому подобное -- очень глупая мечта, и знаете, когда
я поняла это уж как следует? Вот только сейчас, благодаря вам.
Стала рассказывать и поняла...
-- Но все-таки как же он сбежал?
-- Ах, в том-то и дело, что уж очень подло. Поселились мы
в этом самом пансиончике, где мы с вами оказались соседями, --
это после отеля-то на Cap d'Antibes! -- и пошли однажды
вечером, всего дней десять тому назад, пить чай в казино. Ну,
конечно, музыка, несколько танцующих пар, -- я уж больше просто
видеть не могла без отвращения всего этого, нагляделась
достаточно! -- однако сижу, ем пирожные, которые он заказывает
для меня и для себя и все как-то странно смеется, -- посмотри,
посмотри, говорит про музыкантов, настоящие обезьяны, как
топают и кривляются! Потом открывает пустой портсигар, зовет
шассера, приказывает ему принести английских папирос, тот
приносит, он рассеянно говорит мерси, я вам заплачу после чая,
глядит на свои ногти и обращается ко мне: "Ужас какие руки!
Пойду помою..." Встает и уходит...
-- И больше не возвращается.
-- Да. А я сижу и жду. Жду десять минут, двадцать,
полчаса, час... Представляете вы это себе?
-- Представляю...
Я очень ясно представил себе: сидят за чайным столиком,
смотрят, молчат, по-разному думают о своем мерзком положении...
За стеклами больших окон вечереющее небо и глянец, штиль моря,
висят темнеющие ветви пальм, музыканты, как неживые, топают
ногами в пол, дуют в инструменты, бьют в металлические тарелки,
мужчины, шаркая и качаясь в лад им, напирают на своих дам,
будто таща их к явно определенной цели... Малый в крагах и в
некотором подобии зеленого мундира подает ему, почтительно сняв
картуз, пачку "High-Life"...
-- Ну и что же? Вы сидите...
-- Я сижу и чувствую, что погибаю. Музыканты ушли, зал
опустел, зажегся электрический свет...
-- Посинели окна...
-- Да, а я все не могу подняться с места: что делать, как
спастись? В сумочке у меня всего шесть франков и какая-то
мелочь!
-- А он действительно пошел в уборную, сделал там что
нужно, думая о своей мошеннической жизни, потом застегнулся и
на цыпочках пробежал по коридорам к другому выходу, выскочил на
улицу... Побойтесь Бога, подумайте, кого вы любили! Искать его,
мстить ему? За что? Вы не девочка, должны были видеть, кто он и
в какое положение вы попали. Почему же продолжали эту ужасную
во всех смыслах жизнь?
Она помолчала, повела плечом:
-- Кого я любила? не знаю. Была, как говорится,
потребность любви, которой я по-настоящему никогда не
испытала... Как мужчина, он мне ничего не давал и не мог дать,
уже давно потерял мужские способности... Должна была виде