епость и дерзость своего поступка, приподнялся, закуривая от
волнения трубку, -- и вдруг она тоже подняла голову и
вопросительно уставилась на меня снизу вверх, продолжая,
однако, лежать, как лежала. Я встал, не зная, что делать, что
сказать. Она заговорила первая:
-- Я всю дорогу слышала, что сзади меня кто-то идет.
Почему вы поехали за мной?
Я решился отвечать без обиняков:
-- Простите, из любопытства...
Она перебила меня:
-- Да, вы, очевидно, любознательны. Odette мне сказала,
что вы расспрашивали ее обо мне, я случайно слышала, что вы
русский, и потому не удивилась -- все русские не в меру
любознательны. Но почему все-таки вы поехали за мной?
-- В силу все той же любознательности, -- в частности, и
профессиональной.
-- Да, знаю, вы живописец.
-- Да, а вы живописны. Кроме того, вы каждый день куда-то
уходили по утрам, и это меня интриговало, -- куда, зачем? --
пропускали завтраки, что не часто случается с жильцами
пансионов, да и вид у вас был всегда не совсем обычный, на
чем-то сосредоточенный. Держитесь вы одиноко, молчаливо, что-то
как будто таите в себе... Ну, а почему я не ушел, как только вы
стали раздеваться...
-- Ну, это-то понятно, -- сказала она.
И, помолчав, прибавила:
-- Я сейчас выйду. Отвернитесь на минуту и потом идите
сюда. Вы меня тоже заинтересовали.
-- Ни за что не отвернусь, -- ответил я. -- Я художник, и
мы не дети.
Она пожала плечом:
-- Ну, хорошо, мне все равно...
И встала во весь рост, показывая всю себя спереди во всей
своей женской силе, не спеша пробралась по гальке, накинула на
голову свою розовую сорочку, потом открыла в ней свое серьезное
лицо, опустила ее на мокрое тело. Я сбежал к ней, и мы сели
рядом.
-- Кроме трубки, у вас есть, может быть, и папиросы? --
спросила она.
-- Есть.
-- Дайте мне.
Я дал, зажег спичку.
-- Спасибо.
И, затягиваясь, она стала глядеть вдаль, пошевеливая
пальцами ноги, не оборачиваясь; иронически сказала вдруг:
-- Так я еще могу нравиться?
-- Еще бы! -- воскликнул я. -- Прекрасное тело, чудесные
волосы, глаза... Только очень уж недоброе выражение лица.
-- Это потому, что я, правда, занята одной злой мыслью.
-- Я так и думал. Вы с кем-то недавно расстались, кто-то
вас оставил...
-- Не оставил, а бросил. Сбежал от меня. Я знала, что он
пропащий человек, но я его как-то любила. Оказалось, что любила
просто негодяя. Встретилась я с ним месяца полтора тому назад в
Монте-Карло. Играла в тот вечер в казино. Он стоял рядом, тоже
играл, следил сумасшедшими глазами за шариком и все выигрывал,
выиграл раз, два, три, четыре... Я тоже все выигрывала, он это
видел и вдруг сказал:
"Шабаш! Assez!" -- и повернулся ко мне: "N'est-ce pas,
madame?"22 Я, смеясь, ответила: "Да, шабаш!" -- "Ах, вы
русская?" -- "Как видите". -- "Тогда идем кутить!" Я посмотрела
-- очень потрепанный, но изящный с виду человек... Остальное
нетрудно угадать.
-- Да, нетрудно. Почувствовали себя за ужином близкими,
говорили без конца, удивились, когда настал час расставаться...
-- Совершенно верно. И не расстались и начали проматывать
выигранное. Жили в Монте-Карло, в Тюрби, в Ницце, завтракали и
обедали в кабаках на дороге между Каннами и Ниццой -- вы,
верно, знаете, что это стоит! -- жили одно время
волнения трубку, -- и вдруг она тоже подняла голову и
вопросительно уставилась на меня снизу вверх, продолжая,
однако, лежать, как лежала. Я встал, не зная, что делать, что
сказать. Она заговорила первая:
-- Я всю дорогу слышала, что сзади меня кто-то идет.
Почему вы поехали за мной?
Я решился отвечать без обиняков:
-- Простите, из любопытства...
Она перебила меня:
-- Да, вы, очевидно, любознательны. Odette мне сказала,
что вы расспрашивали ее обо мне, я случайно слышала, что вы
русский, и потому не удивилась -- все русские не в меру
любознательны. Но почему все-таки вы поехали за мной?
-- В силу все той же любознательности, -- в частности, и
профессиональной.
-- Да, знаю, вы живописец.
-- Да, а вы живописны. Кроме того, вы каждый день куда-то
уходили по утрам, и это меня интриговало, -- куда, зачем? --
пропускали завтраки, что не часто случается с жильцами
пансионов, да и вид у вас был всегда не совсем обычный, на
чем-то сосредоточенный. Держитесь вы одиноко, молчаливо, что-то
как будто таите в себе... Ну, а почему я не ушел, как только вы
стали раздеваться...
-- Ну, это-то понятно, -- сказала она.
И, помолчав, прибавила:
-- Я сейчас выйду. Отвернитесь на минуту и потом идите
сюда. Вы меня тоже заинтересовали.
-- Ни за что не отвернусь, -- ответил я. -- Я художник, и
мы не дети.
Она пожала плечом:
-- Ну, хорошо, мне все равно...
И встала во весь рост, показывая всю себя спереди во всей
своей женской силе, не спеша пробралась по гальке, накинула на
голову свою розовую сорочку, потом открыла в ней свое серьезное
лицо, опустила ее на мокрое тело. Я сбежал к ней, и мы сели
рядом.
-- Кроме трубки, у вас есть, может быть, и папиросы? --
спросила она.
-- Есть.
-- Дайте мне.
Я дал, зажег спичку.
-- Спасибо.
И, затягиваясь, она стала глядеть вдаль, пошевеливая
пальцами ноги, не оборачиваясь; иронически сказала вдруг:
-- Так я еще могу нравиться?
-- Еще бы! -- воскликнул я. -- Прекрасное тело, чудесные
волосы, глаза... Только очень уж недоброе выражение лица.
-- Это потому, что я, правда, занята одной злой мыслью.
-- Я так и думал. Вы с кем-то недавно расстались, кто-то
вас оставил...
-- Не оставил, а бросил. Сбежал от меня. Я знала, что он
пропащий человек, но я его как-то любила. Оказалось, что любила
просто негодяя. Встретилась я с ним месяца полтора тому назад в
Монте-Карло. Играла в тот вечер в казино. Он стоял рядом, тоже
играл, следил сумасшедшими глазами за шариком и все выигрывал,
выиграл раз, два, три, четыре... Я тоже все выигрывала, он это
видел и вдруг сказал:
"Шабаш! Assez!" -- и повернулся ко мне: "N'est-ce pas,
madame?"22 Я, смеясь, ответила: "Да, шабаш!" -- "Ах, вы
русская?" -- "Как видите". -- "Тогда идем кутить!" Я посмотрела
-- очень потрепанный, но изящный с виду человек... Остальное
нетрудно угадать.
-- Да, нетрудно. Почувствовали себя за ужином близкими,
говорили без конца, удивились, когда настал час расставаться...
-- Совершенно верно. И не расстались и начали проматывать
выигранное. Жили в Монте-Карло, в Тюрби, в Ницце, завтракали и
обедали в кабаках на дороге между Каннами и Ниццой -- вы,
верно, знаете, что это стоит! -- жили одно время