даже в отеле
на Cap d'Antibes, притворяясь богатыми людьми... А денег
оставалось все меньше, поездки в Монте-Карло на последние гроши
кончались крахом... Он стал куда-то исчезать и возвращаться
опять с деньгами, хотя привозил пустяки -- франков сто,
пятьдесят... Потом где-то продал мои серьги, обручальное
кольцо, -- я была когда-то замужем, -- золотой нательный
крест...
-- И, конечно, уверял, что вот-вот откуда-то получит
какой-то большой долг, что у него есть знатные и состоятельные
друзья и знакомые.
-- Да, именно так. Кто он, я точно и теперь не знаю, он
избегал говорить подробно и ясно о своей прошлой жизни, и я
как-то невнимательно относилась к этому. Ну, обычное прошлое
многих эмигрантов: Петербург, служба в блестящем полку, потом
война, революция, Константинополь... В Париже, благодаря
прежним связям, будто бы устраивался и всегда может устроиться
очень недурно, а пока -- Монте-Карло или же постоянная
возможность, как он говорил, перехватить в Ницце у каких-то
титулованных друзей... Я уже падала духом, приходила в
отчаяние, но он только усмехался: "Будь спокойна, положись на
меня, я уж сделал некоторые серьезные демарши в Париже, а какие
именно, это, как говорится, не женского ума дело..."
-- Так, так...
-- Что так?
И она вдруг обернулась ко мне, сверкнув глазами, далеко
швырнув потухшую папиросу.
-- Вас все это потешает?
Я схватил и сжал ее руку:
-- Как вам не стыдно! Вот я напишу вас Медузой или
Немезидой!
-- Это богиня мести?
-- Да, и очень злая.
Она печально усмехнулась:
-- Немезида! Уж какая там Немезида! Нет, вы хороший...
Дайте еще папиросу. Выучил курить... Всему выучил!
И, закурив, опять стала смотреть вдаль.
-- Я забыл вам сказать еще то, как я был удивлен, когда
увидал, куда вы ездите купаться, -- целое путешествие каждый
день и с какою целью? Теперь понимаю: ищете одиночества.
-- Да...
Солнечный жар тек все гуще, цикады на горячих, пахучих
соснах пилили, скрежетали все настойчивее, яростней, -- я
чувствовал, как должны быть накалены ее черные волосы, открытые
плечи, ноги, и сказал:
-- Перейдем в тень, уж очень жжет, и доскажите мне вашу
печальную историю.
Она очнулась:
-- Перейдем...
И мы обошли полукруг заливчика и сели в светлой и знойной
тени под красными утесами. Я опять взял ее руку и оставил в
своей. Она не заметила этого.
-- Что ж тут досказывать? -- сказала она. -- Мне уж как-то
расхотелось вспоминать всю эту действительно очень печальную и
постыдную историю. Вы, вероятно, думаете, что я привычная
содержанка то одного, то другого мошенника. Ничего подобного.
Прошлое мое тоже самое обыкновенное. Муж был в Добровольческой
армии, сперва у Деникина, потом у Врангеля, а когда мы
докатились до Парижа, стал, конечно, шофером, но начал
спиваться и спился до того, что потерял работу и превратился в
настоящего босяка. Продолжать жить с ним я уже никак не могла.
Видела его последний раз на Монпарнасе, у дверей "Доминика", --
знаете, конечно, этот русский кабачок? Ночь, дождь, а он в
опорках, топчется в лужах, подбегает, согнувшись, к прохожим,
протягивает руку за подачкой, неловко помогает, лучше сказать,
мешает вылезать из такси подъезжающим... Я постояла, посмотрела
на него, подошла к нему
на Cap d'Antibes, притворяясь богатыми людьми... А денег
оставалось все меньше, поездки в Монте-Карло на последние гроши
кончались крахом... Он стал куда-то исчезать и возвращаться
опять с деньгами, хотя привозил пустяки -- франков сто,
пятьдесят... Потом где-то продал мои серьги, обручальное
кольцо, -- я была когда-то замужем, -- золотой нательный
крест...
-- И, конечно, уверял, что вот-вот откуда-то получит
какой-то большой долг, что у него есть знатные и состоятельные
друзья и знакомые.
-- Да, именно так. Кто он, я точно и теперь не знаю, он
избегал говорить подробно и ясно о своей прошлой жизни, и я
как-то невнимательно относилась к этому. Ну, обычное прошлое
многих эмигрантов: Петербург, служба в блестящем полку, потом
война, революция, Константинополь... В Париже, благодаря
прежним связям, будто бы устраивался и всегда может устроиться
очень недурно, а пока -- Монте-Карло или же постоянная
возможность, как он говорил, перехватить в Ницце у каких-то
титулованных друзей... Я уже падала духом, приходила в
отчаяние, но он только усмехался: "Будь спокойна, положись на
меня, я уж сделал некоторые серьезные демарши в Париже, а какие
именно, это, как говорится, не женского ума дело..."
-- Так, так...
-- Что так?
И она вдруг обернулась ко мне, сверкнув глазами, далеко
швырнув потухшую папиросу.
-- Вас все это потешает?
Я схватил и сжал ее руку:
-- Как вам не стыдно! Вот я напишу вас Медузой или
Немезидой!
-- Это богиня мести?
-- Да, и очень злая.
Она печально усмехнулась:
-- Немезида! Уж какая там Немезида! Нет, вы хороший...
Дайте еще папиросу. Выучил курить... Всему выучил!
И, закурив, опять стала смотреть вдаль.
-- Я забыл вам сказать еще то, как я был удивлен, когда
увидал, куда вы ездите купаться, -- целое путешествие каждый
день и с какою целью? Теперь понимаю: ищете одиночества.
-- Да...
Солнечный жар тек все гуще, цикады на горячих, пахучих
соснах пилили, скрежетали все настойчивее, яростней, -- я
чувствовал, как должны быть накалены ее черные волосы, открытые
плечи, ноги, и сказал:
-- Перейдем в тень, уж очень жжет, и доскажите мне вашу
печальную историю.
Она очнулась:
-- Перейдем...
И мы обошли полукруг заливчика и сели в светлой и знойной
тени под красными утесами. Я опять взял ее руку и оставил в
своей. Она не заметила этого.
-- Что ж тут досказывать? -- сказала она. -- Мне уж как-то
расхотелось вспоминать всю эту действительно очень печальную и
постыдную историю. Вы, вероятно, думаете, что я привычная
содержанка то одного, то другого мошенника. Ничего подобного.
Прошлое мое тоже самое обыкновенное. Муж был в Добровольческой
армии, сперва у Деникина, потом у Врангеля, а когда мы
докатились до Парижа, стал, конечно, шофером, но начал
спиваться и спился до того, что потерял работу и превратился в
настоящего босяка. Продолжать жить с ним я уже никак не могла.
Видела его последний раз на Монпарнасе, у дверей "Доминика", --
знаете, конечно, этот русский кабачок? Ночь, дождь, а он в
опорках, топчется в лужах, подбегает, согнувшись, к прохожим,
протягивает руку за подачкой, неловко помогает, лучше сказать,
мешает вылезать из такси подъезжающим... Я постояла, посмотрела
на него, подошла к нему