-- C'est une russe, monsieur.
-- Et puis?
-- Je n'en sais rien, monsieur.
-- Est-elle chez vous depuis longtemps?
-- Depuis trois semaines, monsieur.
-- Toupurs seule?
-- Non, monsieur. II у avait un monsieur...
-- Jeune, sportif?
-- Non, monsieur... Tres pensif, nerveux...
-- Et il a disparu un jour?
-- Mais oui, monsieur...21
"Так, так! -- подумал я. -- Теперь кое-что понятно. Но
куда это исчезает она по утрам? Все его ищет?"
На другой день, вскоре после кофе, я, как всегда, услыхал
в открытое окно своей комнаты хруст гальки в садике пансиона,
выглянул: она, с раскрытой, как всегда, головой, под зонтиком
того же цвета, что и платье, куда-то уходила скорым шагом в
красных эспадрильях. Я схватил трость, канотье и поспешил за
ней. Она из нашего переулка повернула на бульвар Карно, -- я
тоже повернул, надеясь, что она в своей постоянной
сосредоточенности не обернется и не почувствует меня. И точно
-- она ни разу не обернулась до самого вокзала. Не обернулась и
на вокзале, входя в купе третьеклассного вагона. Поезд шел в
Тулон, я на всякий случай взял билет до Сен-Рафаэля, поднялся в
соседнее купе. Ехала она, очевидно, недалеко, но куда? Я
высовывался в окно в Напуле, в Тэуле... Наконец, высунувшись на
минутной остановке в Трэйясе, увидал, что она идет уже к выходу
со станции. Я выскочил из вагона и опять пошел за ней, держась,
однако, в некотором отдалении. Тут пришлось идти долго -- и по
извивам шоссе вдоль обрывов над морем, и по крутым каменистым
тропинкам сквозь мелкий сосновый лес, по которым она сокращала
путь к берегу, к заливчикам, изрезывающим берег в этой
скалистой, покрытой лесом и пустынной местности, этот скат
прибрежных гор. Близился полдень, было жарко, воздух неподвижен
и густ от запаха горячей хвои, нигде ни души, ни звука, --
только пилили, скрежетали цикады, -- открытое к югу море
сверкало, прыгало крупными серебряными звездами... Наконец она
сбежала по тропинке к зеленому заливчику между сангвиновыми
утесами, бросила зонтик на песок, быстро разулась, -- была на
босу ногу, -- и стала раздеваться. Я лег на каменистый отвес,
под которым она расстегивала свое мрачно-цветистое платье,
глядел и думал, что, верно, и купальный костюм у нее такой же
зловещий. Но никакого костюма под платьем не оказалось, -- была
одна короткая розовая сорочка. Скинув и сорочку, она, вся
коричневая от загара, сильная, крепкая, пошла по голышам к
светлой, прозрачной воде, напрягая красивые щиколки, подергивая
крутыми половинками зада, блестя загаром бедер. У воды она
постояла, -- должно быть, щурясь от ее ослепительности, --
потом зашумела в ней ногами, присела, окунулась до плеч и,
повернувшись, легла на живот, потянулась, раскинув ноги, к
песчаному прибрежью, положила на него локти и черную голову.
Вдали широко и свободно трепетала колючим серебром равнина
моря, замкнутый заливчик и весь его скалистый уют, все жарче
пекло солнце, и такая тишина стояла в этой знойной пустыне скал
и мелкого южного леса, что слышно было, как иногда набегала на
тело, ничком лежащее подо мной, и сбегала с его сверкающей
спины, раздвоенного зада и крупных раздвинутых ног сеть мелкой
стеклянной зыби. Я, лежа и выглядывая из-за камней, все больше
тревожился видом этой великолепной наготы, все больше забывал
нел
-- Et puis?
-- Je n'en sais rien, monsieur.
-- Est-elle chez vous depuis longtemps?
-- Depuis trois semaines, monsieur.
-- Toupurs seule?
-- Non, monsieur. II у avait un monsieur...
-- Jeune, sportif?
-- Non, monsieur... Tres pensif, nerveux...
-- Et il a disparu un jour?
-- Mais oui, monsieur...21
"Так, так! -- подумал я. -- Теперь кое-что понятно. Но
куда это исчезает она по утрам? Все его ищет?"
На другой день, вскоре после кофе, я, как всегда, услыхал
в открытое окно своей комнаты хруст гальки в садике пансиона,
выглянул: она, с раскрытой, как всегда, головой, под зонтиком
того же цвета, что и платье, куда-то уходила скорым шагом в
красных эспадрильях. Я схватил трость, канотье и поспешил за
ней. Она из нашего переулка повернула на бульвар Карно, -- я
тоже повернул, надеясь, что она в своей постоянной
сосредоточенности не обернется и не почувствует меня. И точно
-- она ни разу не обернулась до самого вокзала. Не обернулась и
на вокзале, входя в купе третьеклассного вагона. Поезд шел в
Тулон, я на всякий случай взял билет до Сен-Рафаэля, поднялся в
соседнее купе. Ехала она, очевидно, недалеко, но куда? Я
высовывался в окно в Напуле, в Тэуле... Наконец, высунувшись на
минутной остановке в Трэйясе, увидал, что она идет уже к выходу
со станции. Я выскочил из вагона и опять пошел за ней, держась,
однако, в некотором отдалении. Тут пришлось идти долго -- и по
извивам шоссе вдоль обрывов над морем, и по крутым каменистым
тропинкам сквозь мелкий сосновый лес, по которым она сокращала
путь к берегу, к заливчикам, изрезывающим берег в этой
скалистой, покрытой лесом и пустынной местности, этот скат
прибрежных гор. Близился полдень, было жарко, воздух неподвижен
и густ от запаха горячей хвои, нигде ни души, ни звука, --
только пилили, скрежетали цикады, -- открытое к югу море
сверкало, прыгало крупными серебряными звездами... Наконец она
сбежала по тропинке к зеленому заливчику между сангвиновыми
утесами, бросила зонтик на песок, быстро разулась, -- была на
босу ногу, -- и стала раздеваться. Я лег на каменистый отвес,
под которым она расстегивала свое мрачно-цветистое платье,
глядел и думал, что, верно, и купальный костюм у нее такой же
зловещий. Но никакого костюма под платьем не оказалось, -- была
одна короткая розовая сорочка. Скинув и сорочку, она, вся
коричневая от загара, сильная, крепкая, пошла по голышам к
светлой, прозрачной воде, напрягая красивые щиколки, подергивая
крутыми половинками зада, блестя загаром бедер. У воды она
постояла, -- должно быть, щурясь от ее ослепительности, --
потом зашумела в ней ногами, присела, окунулась до плеч и,
повернувшись, легла на живот, потянулась, раскинув ноги, к
песчаному прибрежью, положила на него локти и черную голову.
Вдали широко и свободно трепетала колючим серебром равнина
моря, замкнутый заливчик и весь его скалистый уют, все жарче
пекло солнце, и такая тишина стояла в этой знойной пустыне скал
и мелкого южного леса, что слышно было, как иногда набегала на
тело, ничком лежащее подо мной, и сбегала с его сверкающей
спины, раздвоенного зада и крупных раздвинутых ног сеть мелкой
стеклянной зыби. Я, лежа и выглядывая из-за камней, все больше
тревожился видом этой великолепной наготы, все больше забывал
нел