и переплетена
разноцветными лентами, -- синими и красными...
Под Арлем она вышла.
-- C'est une camarguiaise20, -- почему-то очень грустно
сказал, проводив ее глазами, мой сосед, измученный ее красотой,
мощный, как бык, провансалец, с черным в кровяных жилках
румянцем.
23 мая 1944
СТО РУПИЙ
Я увидел ее однажды утром во дворе той гостиницы, того
старинного голландского дома в кокосовых лесах на берегу
океана, где я проживал в те дни. И потом видел ее там каждое
утро. Она полулежала в камышовом кресле, в легкой, жаркой тени,
падавшей от дома, в двух шагах от веранды. Высокий, желтолицый,
мучительно-узкоглазый малаец, одетый в белую парусиновую куртку
и такие же панталоны, приносил ей, шурша босыми ногами по
гравию, и ставил на столик возле кресла поднос с чашкой
золотого чаю, что-то почтительно говорил ей, не шевеля сухими,
стянутыми в дыру губами, кланялся и удалялся; а она полулежала
и медленно помахивала соломенным веером, мерно мерцая черным
бархатом своих удивительных ресниц... К какому роду земных
созданий можно было отнести ее?
Ее тропически крепкое маленькое тело, его кофейная нагота
была открыта на груди, на плечах, на руках и на ногах до колен,
а стан и бедра как-то повиты яркой зеленой тканью. Маленькие
ступни с красными ногтями пальцев выглядывали между красными
ремнями лакированных сандалий желтого дерева. Дегтярные волосы,
высоко поднятые прической, странно не соответствовали своей
грубостью нежности ее детского лица. В мочках маленьких ушей
покачивались золотые дутые кольца. И неправдоподобно огромны и
великолепны были черные ресницы -- подобие тех райских бабочек,
что так волшебно мерцают на райских индийских цветах...
Красота, ум, глупость -- все эти слова никак не шли к ней, как
не шло все человеческое: поистине, была она как бы с какой-то
другой планеты. Единственное, что шло к ней, была
бессловесность. И она полулежала и молчала, мерно мерцая черным
бархатом своих ресниц-бабочек, медленно помахивая веером...
Раз утром, когда во двор гостиницы вбежал рикша, на
котором я обычно ездил в город, малаец встретил меня на
ступеньках веранды и, поклонившись, тихо сказал по-английски:
-- Сто рупий, сэр.
24 мая 1944
МЕСТЬ
В пансионе в Каннах, куда я приехал в конце августа с
намерением купаться в море и писать с натуры, эта странная
женщина пила по утрам кофе и обедала за отдельным столиком с
неизменно сосредоточенным, мрачным видом, точно никого и ничего
не видя, а после кофе куда-то уходила почти до вечера. Я жил в
пансионе уже с неделю и все еще с интересом посматривал на нее:
черные густые волосы, крупная черная коса, обвивающая голову,
сильное тело в красном с черными цветами платье из кретона,
красивое, грубоватое лицо -- и этот мрачный взгляд... Подавала
нам эльзаска, девочка лет пятнадцати, но с большими грудями и
широким задом, очень полная удивительно нежной и свежей
полнотой, на редкость глупая и милая, на каждое слово
расцветающая испугом и улыбкой; и вот, встретив ее однажды в
коридоре, я спросил:
-- Dites, Odette, qui est cette dame?
Она, с готовностью и к испугу и к улыбке, вскинула на меня
маслянисто-голубые глаза:
-- Quelle dame, monsieur?
-- Mais la dame brune, la-bas?
-- Quelle table, monsieur?
-- Numero dix.
разноцветными лентами, -- синими и красными...
Под Арлем она вышла.
-- C'est une camarguiaise20, -- почему-то очень грустно
сказал, проводив ее глазами, мой сосед, измученный ее красотой,
мощный, как бык, провансалец, с черным в кровяных жилках
румянцем.
23 мая 1944
СТО РУПИЙ
Я увидел ее однажды утром во дворе той гостиницы, того
старинного голландского дома в кокосовых лесах на берегу
океана, где я проживал в те дни. И потом видел ее там каждое
утро. Она полулежала в камышовом кресле, в легкой, жаркой тени,
падавшей от дома, в двух шагах от веранды. Высокий, желтолицый,
мучительно-узкоглазый малаец, одетый в белую парусиновую куртку
и такие же панталоны, приносил ей, шурша босыми ногами по
гравию, и ставил на столик возле кресла поднос с чашкой
золотого чаю, что-то почтительно говорил ей, не шевеля сухими,
стянутыми в дыру губами, кланялся и удалялся; а она полулежала
и медленно помахивала соломенным веером, мерно мерцая черным
бархатом своих удивительных ресниц... К какому роду земных
созданий можно было отнести ее?
Ее тропически крепкое маленькое тело, его кофейная нагота
была открыта на груди, на плечах, на руках и на ногах до колен,
а стан и бедра как-то повиты яркой зеленой тканью. Маленькие
ступни с красными ногтями пальцев выглядывали между красными
ремнями лакированных сандалий желтого дерева. Дегтярные волосы,
высоко поднятые прической, странно не соответствовали своей
грубостью нежности ее детского лица. В мочках маленьких ушей
покачивались золотые дутые кольца. И неправдоподобно огромны и
великолепны были черные ресницы -- подобие тех райских бабочек,
что так волшебно мерцают на райских индийских цветах...
Красота, ум, глупость -- все эти слова никак не шли к ней, как
не шло все человеческое: поистине, была она как бы с какой-то
другой планеты. Единственное, что шло к ней, была
бессловесность. И она полулежала и молчала, мерно мерцая черным
бархатом своих ресниц-бабочек, медленно помахивая веером...
Раз утром, когда во двор гостиницы вбежал рикша, на
котором я обычно ездил в город, малаец встретил меня на
ступеньках веранды и, поклонившись, тихо сказал по-английски:
-- Сто рупий, сэр.
24 мая 1944
МЕСТЬ
В пансионе в Каннах, куда я приехал в конце августа с
намерением купаться в море и писать с натуры, эта странная
женщина пила по утрам кофе и обедала за отдельным столиком с
неизменно сосредоточенным, мрачным видом, точно никого и ничего
не видя, а после кофе куда-то уходила почти до вечера. Я жил в
пансионе уже с неделю и все еще с интересом посматривал на нее:
черные густые волосы, крупная черная коса, обвивающая голову,
сильное тело в красном с черными цветами платье из кретона,
красивое, грубоватое лицо -- и этот мрачный взгляд... Подавала
нам эльзаска, девочка лет пятнадцати, но с большими грудями и
широким задом, очень полная удивительно нежной и свежей
полнотой, на редкость глупая и милая, на каждое слово
расцветающая испугом и улыбкой; и вот, встретив ее однажды в
коридоре, я спросил:
-- Dites, Odette, qui est cette dame?
Она, с готовностью и к испугу и к улыбке, вскинула на меня
маслянисто-голубые глаза:
-- Quelle dame, monsieur?
-- Mais la dame brune, la-bas?
-- Quelle table, monsieur?
-- Numero dix.