но сколь эта морда зла и мрачна! Вот он, по воспоминанiям одного из
его тогдашних прiятелей, выходит на эстраду читать свои вирши публикe,
собравшейся потeшаться им: выходит, засунув руки в карманы штанов, с
папиросой, зажатой в углу презрительно искривленнаго рта. Он высок ростом,
статен и силен на вид, черты его лица рeзки и крупны, он читает, то усиливая
голос до рева, то лeниво бормоча себe под нос; кончив читать, обращается к
публикe уже с прозаической рeчью:
-- Желающiе получить в морду благоволят становиться в очередь.
Вот он выпускает книгу стихов, озаглавленную будто бы необыкновенно
остроумно: "Облако в штанах". Вот одна из его картин на выставкe, -- он вeдь
был и живописец: что-то как попало наляпано на полотнe, к полотну приклеена
обыкновенная деревянная ложка, а внизу подпись: "Парикмахер ушел в баню"...
Если бы подобная картина была вывeшена гдe-нибудь на базарe в
каком-нибудь самом захолустном русском городишкe, любой прохожiй мeщанин,
взглянув на нее, только покачал 239 бы головой и пошел дальше, думая, что
выкинул эту штуку какой-нибудь дурак набитый или помeшанный. А Москву и
Петербург эта штука все-таки забавляла, там она считалась "футуристической".
Если бы на какой-нибудь ярмаркe балаганный шут крикнул толпe становиться в
очередь, чтобы получать по мордe, его немедля выволокли бы из балагана и
самого измордовали бы до безчувствiя. Ну, а русская столичная интеллигенцiя
всетаки забавлялась Маяковскими и вполнe соглашалась с тeм, что их выходки
называются футуризмом.
В день объявленiя первой русской войны с нeмцами Маяковскiй влeзает на
пьедестал памятника Скобелеву в Москвe и ревет над толпой патрiотическими
виршами. Затeм, через нeкоторое время, на нем цилиндр, черное пальто, черныя
перчатки, в руках трость чернаго дерева, и он в этом нарядe как-то
устраивается так, что на войну его не берут. Но вот наконец воцаряется
косоглазый, картавый, лысый сифилитик Ленин, начинается та эпоха, о которой
Горькiй незадолго до своей насильственной смерти брякнул: "Мы в странe,
освeщенной генiем Владимiра Ильича Ленина, в странe, гдe неутомимо и
чудодeйственно работает желeзная воля Iосифа Сталина!" Воцарившись, Ленин,
"величайшiй генiй всeх времен и народов," как неизмeнно называет его теперь
Москва, провозгласил:
"Буржуазный писатель зависит от денежнаго мeшка, от подкупа. Свободны
ли вы, господа писатели, от вашей буржуазной публики, которая требует от вас
порнографiи в рамках и картинках, проституцiи в видe "дополненiя" к "святому
искусству" вашему?" 240
"Денежный мeшок, порнографiя в рамках и картинках, проституцiя в видe
дополненiя..." Какой словесный дар, какой убiйственный сарказм! Недаром
твердит Москва и другое: "Ленин был и величайшим художником слова". Но всего
замeчательнeй то, что он сказал вскорe послe этого:
"Так называемая "свобода творчества" есть барскiй анахронизм. Писатели
должны непремeнно войти в партiйныя организацiи".
И вот Маяковскiй становится уже неизмeнным слугою РКП (Россiйской
Коммунистической Партiи), начинает буянить в том же родe, как буянил, будучи
футуристом: орать, что "довольно жить законами Адама и Евы", что пора
"скинуть с корабля современности Пушкина", затeм -- меня: твердо сказал на
каком-то публичном собранiи (по свидeтельству Е. Д. Кусковой в ея статьях
"До и послe", напечатанных в
его тогдашних прiятелей, выходит на эстраду читать свои вирши публикe,
собравшейся потeшаться им: выходит, засунув руки в карманы штанов, с
папиросой, зажатой в углу презрительно искривленнаго рта. Он высок ростом,
статен и силен на вид, черты его лица рeзки и крупны, он читает, то усиливая
голос до рева, то лeниво бормоча себe под нос; кончив читать, обращается к
публикe уже с прозаической рeчью:
-- Желающiе получить в морду благоволят становиться в очередь.
Вот он выпускает книгу стихов, озаглавленную будто бы необыкновенно
остроумно: "Облако в штанах". Вот одна из его картин на выставкe, -- он вeдь
был и живописец: что-то как попало наляпано на полотнe, к полотну приклеена
обыкновенная деревянная ложка, а внизу подпись: "Парикмахер ушел в баню"...
Если бы подобная картина была вывeшена гдe-нибудь на базарe в
каком-нибудь самом захолустном русском городишкe, любой прохожiй мeщанин,
взглянув на нее, только покачал 239 бы головой и пошел дальше, думая, что
выкинул эту штуку какой-нибудь дурак набитый или помeшанный. А Москву и
Петербург эта штука все-таки забавляла, там она считалась "футуристической".
Если бы на какой-нибудь ярмаркe балаганный шут крикнул толпe становиться в
очередь, чтобы получать по мордe, его немедля выволокли бы из балагана и
самого измордовали бы до безчувствiя. Ну, а русская столичная интеллигенцiя
всетаки забавлялась Маяковскими и вполнe соглашалась с тeм, что их выходки
называются футуризмом.
В день объявленiя первой русской войны с нeмцами Маяковскiй влeзает на
пьедестал памятника Скобелеву в Москвe и ревет над толпой патрiотическими
виршами. Затeм, через нeкоторое время, на нем цилиндр, черное пальто, черныя
перчатки, в руках трость чернаго дерева, и он в этом нарядe как-то
устраивается так, что на войну его не берут. Но вот наконец воцаряется
косоглазый, картавый, лысый сифилитик Ленин, начинается та эпоха, о которой
Горькiй незадолго до своей насильственной смерти брякнул: "Мы в странe,
освeщенной генiем Владимiра Ильича Ленина, в странe, гдe неутомимо и
чудодeйственно работает желeзная воля Iосифа Сталина!" Воцарившись, Ленин,
"величайшiй генiй всeх времен и народов," как неизмeнно называет его теперь
Москва, провозгласил:
"Буржуазный писатель зависит от денежнаго мeшка, от подкупа. Свободны
ли вы, господа писатели, от вашей буржуазной публики, которая требует от вас
порнографiи в рамках и картинках, проституцiи в видe "дополненiя" к "святому
искусству" вашему?" 240
"Денежный мeшок, порнографiя в рамках и картинках, проституцiя в видe
дополненiя..." Какой словесный дар, какой убiйственный сарказм! Недаром
твердит Москва и другое: "Ленин был и величайшим художником слова". Но всего
замeчательнeй то, что он сказал вскорe послe этого:
"Так называемая "свобода творчества" есть барскiй анахронизм. Писатели
должны непремeнно войти в партiйныя организацiи".
И вот Маяковскiй становится уже неизмeнным слугою РКП (Россiйской
Коммунистической Партiи), начинает буянить в том же родe, как буянил, будучи
футуристом: орать, что "довольно жить законами Адама и Евы", что пора
"скинуть с корабля современности Пушкина", затeм -- меня: твердо сказал на
каком-то публичном собранiи (по свидeтельству Е. Д. Кусковой в ея статьях
"До и послe", напечатанных в