лю, 246
сказав "тубо"
собакам озвeрeвшей страсти.
"Большим поэтом" окрестил его, кажется, раньше всeх Горькiй: пригласил
его к себe на дачу в Мустамяки, чтобы он прочитал у него в небольшом, но
весьма избранном обществe свою поэму "Флейта-Позвоночник", и когда
Маяковскiй кончил эту поэму, со слезами пожал ему руку:
-- Здорово, сильно... Большой поэт!
А всего нeсколько лeт тому назад прочитал я в журналe "Новоселье",
издававшемся тогда еще в Нью-Йоркe, нeчто уже совершенно замeчательное:
"Потуги вычеркнуть Маяковскаго из русской и всемiрной литературы
отброшены послeдними годами в далекое архивное прошлое".
Это начало статейки, напечатанной в "Новосельи" г-ном Романом
Якобсоном, очень видным славистом, весьма извeстным своими работами по
изученiю "Слова о Полку Игоревe", -- он, русскiй по происхожденiю, когда-то
учившiйся в одной гимназiи с Маяковским в Москвe, был сперва профессором в
Прагe, затeм в Нью-Йоркe и наконец получил кафедру в Харвардском
университетe, лучшем в Америкe.
Не знаю, кто "тужился" развeнчать Маяковскаго, -- кажется, никто. И
вообще г. Роман Якобсон напрасно безпокоится: относительно всемiрной
литературы он, конечно, слегка зарапортовался, рядом со "Словом о Полку
Игоревe" творенiя Маяковскаго навряд будут в ней, но в будущей, свободной
исторiи русской литературы Маяковскiй будет, без сомнeнiя, помянут достойно.
247
Гегель, фрак, метель
Революцiонныя времена не милостивы: тут бьют и плакать не велят, --
плачущiй считается преступником, "врагом народа", в лучшем случаe -- пошлым
мeщанином, обывателем. В Одессe, до второго захвата ея большевиками, я
однажды разсказывал публично о том, что творил русскiй "революцiонный народ"
уже весною 1917 года и особенно в уeздных городах и в деревнях, -- я в ту
пору прieхал в имeнiе моей двоюродной сестры в Орловской губернiи, --
разсказал, между прочим, что в одном господском имeньи под Ельцом мужики,
грабившiе это имeнiе, ощипали до гола живых павлинов и пустили их,
окровавленных, метаться, тыкаться куда попало с отчаянными воплями, и
получил за этот разсказ жестокiй нагоняй от одного из главных сотрудников
одесской газеты "Рабочее Слово", Павла Юшкевича, напечатавшаго в ней в
назиданiе мнe такiя строки:
"К революцiи, уважаемый академик Бунин, нельзя подходить с мeрилом и
пониманiем уголовнаго хроникера, оплакивать ваших павлинов -- мeщанство,
обывательщина, Гегель не даром учил о разумности всего дeйствительнаго!"
Я отвeтил ему в одесской добровольческой газетe, которую редактировал
тогда, что вeдь и чума, и холера, и еврейскiе погромы могут быть 248
оправданы, если уж так свято вeрить Гегелю, и что мнe всетаки жаль елецких
павлинов: вeдь они и не подозрeвали, что на свeтe существовал Гегель, и
никак поэтому не могли им утeшиться...
Все это я не раз вспоминал в Константинополе, когда, бeжав из Одессы от
большевиков, второй раз уже прочно овладeвших ею, мы стали наконец (в началe
февраля 1920 года) эмигрантами и чувствовали себя в нeкотором родe тоже
весьма ощипанными павлинами. Я часто бывал в Константинополе в прежнiе,
мирные годы. Теперь, словно нарочно, попал в него в тринадцатый раз, и это
роковое число вполнe оправдало себя: в полную противоположность с прошлым,
все было крайне горестно т
сказав "тубо"
собакам озвeрeвшей страсти.
"Большим поэтом" окрестил его, кажется, раньше всeх Горькiй: пригласил
его к себe на дачу в Мустамяки, чтобы он прочитал у него в небольшом, но
весьма избранном обществe свою поэму "Флейта-Позвоночник", и когда
Маяковскiй кончил эту поэму, со слезами пожал ему руку:
-- Здорово, сильно... Большой поэт!
А всего нeсколько лeт тому назад прочитал я в журналe "Новоселье",
издававшемся тогда еще в Нью-Йоркe, нeчто уже совершенно замeчательное:
"Потуги вычеркнуть Маяковскаго из русской и всемiрной литературы
отброшены послeдними годами в далекое архивное прошлое".
Это начало статейки, напечатанной в "Новосельи" г-ном Романом
Якобсоном, очень видным славистом, весьма извeстным своими работами по
изученiю "Слова о Полку Игоревe", -- он, русскiй по происхожденiю, когда-то
учившiйся в одной гимназiи с Маяковским в Москвe, был сперва профессором в
Прагe, затeм в Нью-Йоркe и наконец получил кафедру в Харвардском
университетe, лучшем в Америкe.
Не знаю, кто "тужился" развeнчать Маяковскаго, -- кажется, никто. И
вообще г. Роман Якобсон напрасно безпокоится: относительно всемiрной
литературы он, конечно, слегка зарапортовался, рядом со "Словом о Полку
Игоревe" творенiя Маяковскаго навряд будут в ней, но в будущей, свободной
исторiи русской литературы Маяковскiй будет, без сомнeнiя, помянут достойно.
247
Гегель, фрак, метель
Революцiонныя времена не милостивы: тут бьют и плакать не велят, --
плачущiй считается преступником, "врагом народа", в лучшем случаe -- пошлым
мeщанином, обывателем. В Одессe, до второго захвата ея большевиками, я
однажды разсказывал публично о том, что творил русскiй "революцiонный народ"
уже весною 1917 года и особенно в уeздных городах и в деревнях, -- я в ту
пору прieхал в имeнiе моей двоюродной сестры в Орловской губернiи, --
разсказал, между прочим, что в одном господском имeньи под Ельцом мужики,
грабившiе это имeнiе, ощипали до гола живых павлинов и пустили их,
окровавленных, метаться, тыкаться куда попало с отчаянными воплями, и
получил за этот разсказ жестокiй нагоняй от одного из главных сотрудников
одесской газеты "Рабочее Слово", Павла Юшкевича, напечатавшаго в ней в
назиданiе мнe такiя строки:
"К революцiи, уважаемый академик Бунин, нельзя подходить с мeрилом и
пониманiем уголовнаго хроникера, оплакивать ваших павлинов -- мeщанство,
обывательщина, Гегель не даром учил о разумности всего дeйствительнаго!"
Я отвeтил ему в одесской добровольческой газетe, которую редактировал
тогда, что вeдь и чума, и холера, и еврейскiе погромы могут быть 248
оправданы, если уж так свято вeрить Гегелю, и что мнe всетаки жаль елецких
павлинов: вeдь они и не подозрeвали, что на свeтe существовал Гегель, и
никак поэтому не могли им утeшиться...
Все это я не раз вспоминал в Константинополе, когда, бeжав из Одессы от
большевиков, второй раз уже прочно овладeвших ею, мы стали наконец (в началe
февраля 1920 года) эмигрантами и чувствовали себя в нeкотором родe тоже
весьма ощипанными павлинами. Я часто бывал в Константинополе в прежнiе,
мирные годы. Теперь, словно нарочно, попал в него в тринадцатый раз, и это
роковое число вполнe оправдало себя: в полную противоположность с прошлым,
все было крайне горестно т