Было очень оживленно и очень прiятно, только так
тeсно, что стало даже жарко, и милые хозяева вдруг распахнули всe окна
настежь, не взирая на то, что за ними валил снeг. Я шутя закричал от страха
и кинулся по лeстницe спасаться в верхнiй этаж, 63 гдe тоже было много
гостей, и на бeгу услыхал за собой какiя то радостныя восклицанiя:
неожиданно явился Джером Джером.
Он медленно поднялся по лeстницe, медленно вошел в комнату среди
почтительно разступившейся публики и, здороваясь со знакомыми, вопросительно
обвел комнату глазами. Так как оказалось, что он пришел только затeм, чтобы
познакомиться со мной, то его подвели ко мнe. Он старомодно и как-то
простонародно подал мнe большую, толстую руку и маленькими голубыми глазами,
в которых играл живой, веселый огонек, пристально поглядeл мнe в лицо.
-- Очень рад, очень рад, -- сказал он. -- Я теперь, как младенец, по
вечерам никуда не выхожу, в десять часов уже в постельку! Но вот разрeшил
себe маленькое отступленiе от правил, пришел на минутку -- посмотрeть какой
вы, пожать вашу руку...
Это был плотный, очень крeпкiй и приземистый старик с красным и широким
бритым лицом, в просторном и длиннополом черном сюртукe, в крахмальной
рубашкe с отложным воротничком, под которым скромно лежала завязанная
бантиком узкая черная ленточка галстуха, -- настоящiй старозавeтный
коммерсант или пастор.
Через нeсколько минут он дeйствительно ушел и навсегда оставил во мнe
впечатлeнiе чего-то очень добротнаго и очень прiятнаго, но уж никак не
юмориста, не писателя со всемiрной славой. 64
Толстой
Я чуть не с дeтства жил в восхищенiи им.
Мальчиком я уже имeл нeкоторое "представленiе" о нем, но не из чтенiя
его книг, а по разговорам у нас в домe. Между прочим, помню, что отец
нерeдко смeялся, разсказывая, как читают "Войну и Мир" наши нeкоторые сосeди
помeщики: один читает только "Войну", а другой только "Мир", то есть один,
читая, пропускает все, что касается войны, а другой -- наоборот. В
отрочествe чувства к Толстому были у меня уже не простыя. Отец говорил:
-- Я его немного знал. Во время севастопольской кампанiи встрeчал,
играл с ним в карты в осажденном Севастополe...
И, помню, я на него смотрeл с восторженным удивленiем: живого Толстого
видeл!
С той поры писатели были для меня уже существами какого-то совсeм
особаго рода, к которым я испытывал какое-то непередаваемое чувство,
котораго я и до сих пор не умeю опредeлить, как не умeю сказать, как, когда
и почему я сам стал писателем. Отвeтить на это для меня так же невозможно,
как на то, с каких пор и как вообще я стал тeм, что я есть. Когда же (как-то
само собою) рeшилось, что мнe надлежит был только писателем, моей второй 65
жизнью стала жизнь в том мiрe, гдe поэты, писатели. Не помню, когда именно
начал я читать Толстого и как случилось, что я выдeлил его из прочих.
Бывает, что человeк открывает что-нибудь прекрасное и дорогое для него
внезапно, с изумленiем. Этого со мной по отношенiю к Толстому не было, такой
минуты я не помню. Вообще то прекрасное, что я встрeчал в дeтствe,
отрочествe, молодости, кажется, никогда не удивляло меня, -- напротив, у
меня было такое чувство, точно я знал его уже давно, так что мнe оставалось
только радоваться встрeчe с ним.
А затeм долгiе годы я был по настоящему влюбл
тeсно, что стало даже жарко, и милые хозяева вдруг распахнули всe окна
настежь, не взирая на то, что за ними валил снeг. Я шутя закричал от страха
и кинулся по лeстницe спасаться в верхнiй этаж, 63 гдe тоже было много
гостей, и на бeгу услыхал за собой какiя то радостныя восклицанiя:
неожиданно явился Джером Джером.
Он медленно поднялся по лeстницe, медленно вошел в комнату среди
почтительно разступившейся публики и, здороваясь со знакомыми, вопросительно
обвел комнату глазами. Так как оказалось, что он пришел только затeм, чтобы
познакомиться со мной, то его подвели ко мнe. Он старомодно и как-то
простонародно подал мнe большую, толстую руку и маленькими голубыми глазами,
в которых играл живой, веселый огонек, пристально поглядeл мнe в лицо.
-- Очень рад, очень рад, -- сказал он. -- Я теперь, как младенец, по
вечерам никуда не выхожу, в десять часов уже в постельку! Но вот разрeшил
себe маленькое отступленiе от правил, пришел на минутку -- посмотрeть какой
вы, пожать вашу руку...
Это был плотный, очень крeпкiй и приземистый старик с красным и широким
бритым лицом, в просторном и длиннополом черном сюртукe, в крахмальной
рубашкe с отложным воротничком, под которым скромно лежала завязанная
бантиком узкая черная ленточка галстуха, -- настоящiй старозавeтный
коммерсант или пастор.
Через нeсколько минут он дeйствительно ушел и навсегда оставил во мнe
впечатлeнiе чего-то очень добротнаго и очень прiятнаго, но уж никак не
юмориста, не писателя со всемiрной славой. 64
Толстой
Я чуть не с дeтства жил в восхищенiи им.
Мальчиком я уже имeл нeкоторое "представленiе" о нем, но не из чтенiя
его книг, а по разговорам у нас в домe. Между прочим, помню, что отец
нерeдко смeялся, разсказывая, как читают "Войну и Мир" наши нeкоторые сосeди
помeщики: один читает только "Войну", а другой только "Мир", то есть один,
читая, пропускает все, что касается войны, а другой -- наоборот. В
отрочествe чувства к Толстому были у меня уже не простыя. Отец говорил:
-- Я его немного знал. Во время севастопольской кампанiи встрeчал,
играл с ним в карты в осажденном Севастополe...
И, помню, я на него смотрeл с восторженным удивленiем: живого Толстого
видeл!
С той поры писатели были для меня уже существами какого-то совсeм
особаго рода, к которым я испытывал какое-то непередаваемое чувство,
котораго я и до сих пор не умeю опредeлить, как не умeю сказать, как, когда
и почему я сам стал писателем. Отвeтить на это для меня так же невозможно,
как на то, с каких пор и как вообще я стал тeм, что я есть. Когда же (как-то
само собою) рeшилось, что мнe надлежит был только писателем, моей второй 65
жизнью стала жизнь в том мiрe, гдe поэты, писатели. Не помню, когда именно
начал я читать Толстого и как случилось, что я выдeлил его из прочих.
Бывает, что человeк открывает что-нибудь прекрасное и дорогое для него
внезапно, с изумленiем. Этого со мной по отношенiю к Толстому не было, такой
минуты я не помню. Вообще то прекрасное, что я встрeчал в дeтствe,
отрочествe, молодости, кажется, никогда не удивляло меня, -- напротив, у
меня было такое чувство, точно я знал его уже давно, так что мнe оставалось
только радоваться встрeчe с ним.
А затeм долгiе годы я был по настоящему влюбл