было смотреть на них, склоненных, видеть их
голые колени ...
Потом к другому нашему соседу, к тому, чья усадьба была через улицу от
нашей и чей сын был в ссылке, к старику Алферову, приехали его дальние
родственницы, петербургские барышни, и одна из них, младшая, Ася, была
хороша собой, ловка и высока, весела и энергична, свободна в обращении. Она
любила играть в крокет, щелкать что попало фотографическим аппаратом, ездить
верхом, и незаметно я стал довольно частым гостем в этой усадьбе, вступил с
Асей в какое-то подобие дружбы, в которой она и помыкала мной, как
мальчишкой, и проявляла в то же время явное удовольствие от общества этого
мальчишки. Она то и дело снимала меня, мы с ней по целым часам стучали
крокетными молотками, при чем всегда выходило, что я будто бы что-то не так
делаю, а она поминутно останавливалась и, необыкновенно мило не выговаривая
буквы "л", кричала на меня в полном отчаянии: "Ах, {176} какой гвупый, Боже,
какой гвупый!" -- больше же всего любили скакать под вечер по большой
дороге, и уже не совсем спокойно слушал я ее радостные покрикиванья на
скаку, видел ее румянец и растрепавшиеся волосы, чувствовал наше с ней
одиночество в поле, меж тем как ее лироподобное тело великолепно лежало на
седле и тугая икра левой ноги, упертой в стремя, все время мелькала под
развевающимся подолом амазонки ...
Но то было днем, вечером. А ночи свои я посвящал поэзии.
Вот уже совсем темно в поле, густеют теплые сумерки, и мы с Асей шагом
возвращаемся домой, проезжаем по деревне, пахнущей всеми вечерними летними
запахами. Проводив Асю до дому, я въезжаю во двор нашей усадьбы, бросаю
повод потной Кабардинки работнику и бегу в дом к ужину, где меня встречают
веселые насмешки братьев и невестки. После ужина я выхожу с ними на
прогулку, на выгон за пруд или опять все на ту же большую дорогу, глядя на
сумрачно-красную луну, поднимающуюся за черными полями, откуда тянет ровным
мягким теплом. А после прогулки я остаюсь наконец один. Все затихло -- дом,
усадьба, деревня, лунные поля. Я сижу у себя возле открытого окна, читаю,
пишу. Чуть посвежевший ночной ветер приходит от времени до времени из сада,
там и сям уже озаренного, колеблет огни оплывающих свечей. Ночные мотыльки
роями вьются вокруг них, с треском и приятной вонью жгутся, падают и
понемногу усеивают весь стол. Неодолимая дремота клонит голову, смыкает
веки, но я всячески одолеваю, осиливаю ее...
И к полуночи она обычно рассеивалась. Я вставал, выходил в сад. Теперь,
в июне, луна ходила по летнему, ниже. Она стояла за углом дома, широкая тень
далеко лежала от него по поляне, и из этой тени особенно хорошо было
смотреть на какую-нибудь семицветную звезду, {177} тихо мерцавшую на
востоке, далеко за садом, за деревней, за летними полями, откуда иногда чуть
слышно и потому особенно очаровательно доносился далекий бой перепела. Цвела
и сладко пахла столетняя липа возле дома, тепла и золотиста была луна. Опять
тянуло только теплом, -- как всегда перед рассветом, близость которого уже
чувствовалась там, на восточном небосклоне, где горизонт уже чуть
серебрился. Тянуло оттуда, из за пруда, и я тихо проходил по саду навстречу
этой ровной тяге, шел на плотину... Двор уваровской усадьбы сливался с
деревенским выгоном, а сад за домом -- с полем. Глядя на дом с плотины, я
точно представл
голые колени ...
Потом к другому нашему соседу, к тому, чья усадьба была через улицу от
нашей и чей сын был в ссылке, к старику Алферову, приехали его дальние
родственницы, петербургские барышни, и одна из них, младшая, Ася, была
хороша собой, ловка и высока, весела и энергична, свободна в обращении. Она
любила играть в крокет, щелкать что попало фотографическим аппаратом, ездить
верхом, и незаметно я стал довольно частым гостем в этой усадьбе, вступил с
Асей в какое-то подобие дружбы, в которой она и помыкала мной, как
мальчишкой, и проявляла в то же время явное удовольствие от общества этого
мальчишки. Она то и дело снимала меня, мы с ней по целым часам стучали
крокетными молотками, при чем всегда выходило, что я будто бы что-то не так
делаю, а она поминутно останавливалась и, необыкновенно мило не выговаривая
буквы "л", кричала на меня в полном отчаянии: "Ах, {176} какой гвупый, Боже,
какой гвупый!" -- больше же всего любили скакать под вечер по большой
дороге, и уже не совсем спокойно слушал я ее радостные покрикиванья на
скаку, видел ее румянец и растрепавшиеся волосы, чувствовал наше с ней
одиночество в поле, меж тем как ее лироподобное тело великолепно лежало на
седле и тугая икра левой ноги, упертой в стремя, все время мелькала под
развевающимся подолом амазонки ...
Но то было днем, вечером. А ночи свои я посвящал поэзии.
Вот уже совсем темно в поле, густеют теплые сумерки, и мы с Асей шагом
возвращаемся домой, проезжаем по деревне, пахнущей всеми вечерними летними
запахами. Проводив Асю до дому, я въезжаю во двор нашей усадьбы, бросаю
повод потной Кабардинки работнику и бегу в дом к ужину, где меня встречают
веселые насмешки братьев и невестки. После ужина я выхожу с ними на
прогулку, на выгон за пруд или опять все на ту же большую дорогу, глядя на
сумрачно-красную луну, поднимающуюся за черными полями, откуда тянет ровным
мягким теплом. А после прогулки я остаюсь наконец один. Все затихло -- дом,
усадьба, деревня, лунные поля. Я сижу у себя возле открытого окна, читаю,
пишу. Чуть посвежевший ночной ветер приходит от времени до времени из сада,
там и сям уже озаренного, колеблет огни оплывающих свечей. Ночные мотыльки
роями вьются вокруг них, с треском и приятной вонью жгутся, падают и
понемногу усеивают весь стол. Неодолимая дремота клонит голову, смыкает
веки, но я всячески одолеваю, осиливаю ее...
И к полуночи она обычно рассеивалась. Я вставал, выходил в сад. Теперь,
в июне, луна ходила по летнему, ниже. Она стояла за углом дома, широкая тень
далеко лежала от него по поляне, и из этой тени особенно хорошо было
смотреть на какую-нибудь семицветную звезду, {177} тихо мерцавшую на
востоке, далеко за садом, за деревней, за летними полями, откуда иногда чуть
слышно и потому особенно очаровательно доносился далекий бой перепела. Цвела
и сладко пахла столетняя липа возле дома, тепла и золотиста была луна. Опять
тянуло только теплом, -- как всегда перед рассветом, близость которого уже
чувствовалась там, на восточном небосклоне, где горизонт уже чуть
серебрился. Тянуло оттуда, из за пруда, и я тихо проходил по саду навстречу
этой ровной тяге, шел на плотину... Двор уваровской усадьбы сливался с
деревенским выгоном, а сад за домом -- с полем. Глядя на дом с плотины, я
точно представл