ылившую по
дороге возле шоссе:
{168} -- А вон барыня Бибикова едет. Это она к нам, к Уварову. Он мне
еще третьего дня говорил, что ждет ее к себе гостить и баранчика на зарез
торговал... Другой подхватил:
-- Верно, она и есть. Вон и этот живодер на козлах ...
Я взглянул пристальней, тотчас узнал пегих лошадей, стоявших давеча
возле библиотеки, и вдруг понял, что именно тайно тревожило меня все время с
той минуты, как я выскочил оттуда: тревожила она, эта худенькая девочка.
Услыхав, что она едет как раз к нам, в Батурине, я даже с места вскочил,
засыпал мужиков поспешными вопросами и сразу узнал очень многое: что барыня
Бибикова мать этой девочки и что она вдова, что девочка учится в институте в
Воронеже, -- мужики называли институт "дворянским заведением", -- что живут
они в своем "именьишке" под Задонском бедно-пребедно, что они родня Уварову,
что лошадей им дал их другой родственник, их задонский сосед Марков, что его
пегие лошади на всю губернию известны, равно как и живодер кавказец, который
был у Маркова сперва, как обыкновенно, объездчиком, а потом "прижился" у
него, стал его закадычным другом, связавшись с ним страшным делом: он до
смерти запорол однажды нагайкой конокрада-цыгана, хотевшего угнать из
марковского табуна самую главную матку...
Выехали мы только в сумерки и тащились всю ночь с ноги на ногу, --
сколько позволяла малосильным лошаденкам их стопудовая кладь. И что это за
ночь была! В сумерки, как только мы выбрались на шоссе, потянуло ветром,
стало быстро и как-то неверно, тревожно темнеть от надвигавшихся с востока
туч, стало тяжко греметь, сотрясая все небо, и все шире пугать, озарять
красными сполохами... Через полчаса наступила кромешная тьма, в которой со
всех сторон рвало то горячим, то очень свежим ветром, слепило во все стороны
{169} метавшимися по черным полям розовыми и белыми молниями и поминутно
оглушало чудовищными раскатами и ударами, с невероятным грохотом и сухим,
шипящим треском разражавшимися над самой нашей головой. А потом бешено
понесло уже настоящим ураганом, молнии засверкали по тучам, во всю высоту
их, зубчатыми, до бела раскаленными змеями с каким-то свирепым трепетом и
ужасом -- и хлынул обломный ливень, с яростным гулом секший нас под удары
уже беспрерывные, среди такого апокалипсического блеска и пламени, что
адский мрак небес разверзался над нами, казалось, до самых предельных глубин
своих, где мелькали какими-то сверхъестественными, довременными Гималаями
медью блистающие горы облаков... На мне, лежавшем на холодных кирпичах и
укрытом всеми веретьями и армяками, какие только могли дать мне мужики,
нитки живой не осталось через пять минут. Да что мне был этот ад и потоп! Я
был уже в полной власти своей новой любви ...
"VIII"
Пушкин был для меня в ту пору подлинной частью моей жизни.
Когда он вошел в меня? Я слышал о нем с младенчества, и имя его всегда
упоминалось у нас с какой-то почти родственной фамильярностью, как имя
человека вполне "нашего" по тому общему, особому кругу, к которому мы
принадлежали вместе с ним. Да он и писал все только "наше", для нас и с
нашими чувствами. Буря, что в его стихах мглой крыла небо, "вихри снежные
крутя", была та самая, что бушевала в зимние вечера вокруг Каменского
хутора. Мать иногда читала мне (певуче и мечтательно, на старомодный лад, с
дороге возле шоссе:
{168} -- А вон барыня Бибикова едет. Это она к нам, к Уварову. Он мне
еще третьего дня говорил, что ждет ее к себе гостить и баранчика на зарез
торговал... Другой подхватил:
-- Верно, она и есть. Вон и этот живодер на козлах ...
Я взглянул пристальней, тотчас узнал пегих лошадей, стоявших давеча
возле библиотеки, и вдруг понял, что именно тайно тревожило меня все время с
той минуты, как я выскочил оттуда: тревожила она, эта худенькая девочка.
Услыхав, что она едет как раз к нам, в Батурине, я даже с места вскочил,
засыпал мужиков поспешными вопросами и сразу узнал очень многое: что барыня
Бибикова мать этой девочки и что она вдова, что девочка учится в институте в
Воронеже, -- мужики называли институт "дворянским заведением", -- что живут
они в своем "именьишке" под Задонском бедно-пребедно, что они родня Уварову,
что лошадей им дал их другой родственник, их задонский сосед Марков, что его
пегие лошади на всю губернию известны, равно как и живодер кавказец, который
был у Маркова сперва, как обыкновенно, объездчиком, а потом "прижился" у
него, стал его закадычным другом, связавшись с ним страшным делом: он до
смерти запорол однажды нагайкой конокрада-цыгана, хотевшего угнать из
марковского табуна самую главную матку...
Выехали мы только в сумерки и тащились всю ночь с ноги на ногу, --
сколько позволяла малосильным лошаденкам их стопудовая кладь. И что это за
ночь была! В сумерки, как только мы выбрались на шоссе, потянуло ветром,
стало быстро и как-то неверно, тревожно темнеть от надвигавшихся с востока
туч, стало тяжко греметь, сотрясая все небо, и все шире пугать, озарять
красными сполохами... Через полчаса наступила кромешная тьма, в которой со
всех сторон рвало то горячим, то очень свежим ветром, слепило во все стороны
{169} метавшимися по черным полям розовыми и белыми молниями и поминутно
оглушало чудовищными раскатами и ударами, с невероятным грохотом и сухим,
шипящим треском разражавшимися над самой нашей головой. А потом бешено
понесло уже настоящим ураганом, молнии засверкали по тучам, во всю высоту
их, зубчатыми, до бела раскаленными змеями с каким-то свирепым трепетом и
ужасом -- и хлынул обломный ливень, с яростным гулом секший нас под удары
уже беспрерывные, среди такого апокалипсического блеска и пламени, что
адский мрак небес разверзался над нами, казалось, до самых предельных глубин
своих, где мелькали какими-то сверхъестественными, довременными Гималаями
медью блистающие горы облаков... На мне, лежавшем на холодных кирпичах и
укрытом всеми веретьями и армяками, какие только могли дать мне мужики,
нитки живой не осталось через пять минут. Да что мне был этот ад и потоп! Я
был уже в полной власти своей новой любви ...
"VIII"
Пушкин был для меня в ту пору подлинной частью моей жизни.
Когда он вошел в меня? Я слышал о нем с младенчества, и имя его всегда
упоминалось у нас с какой-то почти родственной фамильярностью, как имя
человека вполне "нашего" по тому общему, особому кругу, к которому мы
принадлежали вместе с ним. Да он и писал все только "наше", для нас и с
нашими чувствами. Буря, что в его стихах мглой крыла небо, "вихри снежные
крутя", была та самая, что бушевала в зимние вечера вокруг Каменского
хутора. Мать иногда читала мне (певуче и мечтательно, на старомодный лад, с