был он мне; я даже как-то
странно радовался этой бедности ... может быть, потому, что и в этом находил
близость с Пушкиным, дом которого, по описанию Языкова, являл картину тоже
далеко не богатую:
Обоями худыми
Кой-где прикрытая стена,
Пол нечиненный, два окна
И дверь стеклянная меж ними,
Диван пред образом в углу
Да пара стульев...
Впрочем, в то время, когда Лиза жила в Батурине, бедный быт наш был
украшен жаркими июньскими днями, густой зеленью тенистых садов, запахом
отцветающего жасмина и цветущих роз, купаньем в пруду, который со стороны
нашего берега, тенистого от сада и {174} тонувшего в густой прохладной
траве, был живописно осенен высоким ивняком, его молодой блестящей листвой,
гибкими глянцевитыми ветвями... Так навсегда и соединилась для меня Лиза с
этими первыми днями купанья, с июньскими картинами и запахами, -- жасмина,
роз, земляники за обедом, этих прибрежных ив, длинные листочки которых очень
пахучи и горьки на вкус, теплой воды и тины нагретого солнцем пруда ...
Я к Уваровым в то лето не ходил, -- Глебочка проводил лето в
земледельческой школе, куда его перевели в виду его малых успехов в
гимназии; не бывали и Уваровы у нас, были с нами в натянутых отношениях,--
вечная история мелких деревенских ссор; однако Уварова все таки попросила у
нашего отца позволения купаться в пруде с нашей стороны и приходила вместе с
Бибиковыми почти каждый день, а я то и дело как бы нечаянно встречался с
ними на берегу и особенно учтиво раскланивался, при чем госпожа Бибикова,
ходившая всегда как-то милостиво-важно, с поднятой головой, в широком
балахоне и с мохнатой простыней на плече, отвечала мне уже довольно
приветливо и даже с усмешкой, вспоминая, верно, как я тогда, в городе,
выскочил из библиотеки.
Сперва застенчиво, а потом все дружелюбней и живей отвечала и Лиза, уже
несколько загоревшая и с некоторым блеском в своих широких глазах. Теперь
она ходила в белой с синим воротом матроске и довольно короткой синей
юбочке, ничем не прикрывая от солнца свою черную головку с заплетенной и
большим белым бантом завязанной, слегка курчавившейся черной косой. Она не
купалась, только сидела на берегу, пока купались где-то под особенно густым
ивняком ее мать и Уварова; но она иногда снимала туфельки, чтобы походить по
траве, насладиться ее нежной свежестью, и я несколько раз видел ее босиком.
Белизна ее ножек в зеленой траве была невыразимо прелестна...
{175} И опять наступили лунные ночи, и я выдумал уже совсем не спать по
ночам, -- ложиться только с восходом солнца, а ночь сидеть при свечах в
своей комнате, читать и писать стихи, потом бродить в саду, глядеть на
усадьбу Уваровых с плотины пруда ..,
Днем на этой плотине часто стояли бабы и девки и, наклонясь к большому
плоскому голышу, лежавшему в воде на бережку, подоткнувшись выше колен,
крупных, красных, а все таки нежных, женских, сильно и ладно,
переговариваясь быстрыми, бойкими голосами, колотили вальками мокрые серые
рубахи; иногда они разгибались, вытирали о засученный рукав пот со лба, с
шутливой развязностью, на что то намекая, говорили, когда мне случалось
проходить мимо: "Барчук, ай потерял что?" -- и опять наклонялись и еще
бодрей колотили, шлепали и чему-то смеялись, переговариваясь, а я поскорей
уходил прочь: мне уже трудно
странно радовался этой бедности ... может быть, потому, что и в этом находил
близость с Пушкиным, дом которого, по описанию Языкова, являл картину тоже
далеко не богатую:
Обоями худыми
Кой-где прикрытая стена,
Пол нечиненный, два окна
И дверь стеклянная меж ними,
Диван пред образом в углу
Да пара стульев...
Впрочем, в то время, когда Лиза жила в Батурине, бедный быт наш был
украшен жаркими июньскими днями, густой зеленью тенистых садов, запахом
отцветающего жасмина и цветущих роз, купаньем в пруду, который со стороны
нашего берега, тенистого от сада и {174} тонувшего в густой прохладной
траве, был живописно осенен высоким ивняком, его молодой блестящей листвой,
гибкими глянцевитыми ветвями... Так навсегда и соединилась для меня Лиза с
этими первыми днями купанья, с июньскими картинами и запахами, -- жасмина,
роз, земляники за обедом, этих прибрежных ив, длинные листочки которых очень
пахучи и горьки на вкус, теплой воды и тины нагретого солнцем пруда ...
Я к Уваровым в то лето не ходил, -- Глебочка проводил лето в
земледельческой школе, куда его перевели в виду его малых успехов в
гимназии; не бывали и Уваровы у нас, были с нами в натянутых отношениях,--
вечная история мелких деревенских ссор; однако Уварова все таки попросила у
нашего отца позволения купаться в пруде с нашей стороны и приходила вместе с
Бибиковыми почти каждый день, а я то и дело как бы нечаянно встречался с
ними на берегу и особенно учтиво раскланивался, при чем госпожа Бибикова,
ходившая всегда как-то милостиво-важно, с поднятой головой, в широком
балахоне и с мохнатой простыней на плече, отвечала мне уже довольно
приветливо и даже с усмешкой, вспоминая, верно, как я тогда, в городе,
выскочил из библиотеки.
Сперва застенчиво, а потом все дружелюбней и живей отвечала и Лиза, уже
несколько загоревшая и с некоторым блеском в своих широких глазах. Теперь
она ходила в белой с синим воротом матроске и довольно короткой синей
юбочке, ничем не прикрывая от солнца свою черную головку с заплетенной и
большим белым бантом завязанной, слегка курчавившейся черной косой. Она не
купалась, только сидела на берегу, пока купались где-то под особенно густым
ивняком ее мать и Уварова; но она иногда снимала туфельки, чтобы походить по
траве, насладиться ее нежной свежестью, и я несколько раз видел ее босиком.
Белизна ее ножек в зеленой траве была невыразимо прелестна...
{175} И опять наступили лунные ночи, и я выдумал уже совсем не спать по
ночам, -- ложиться только с восходом солнца, а ночь сидеть при свечах в
своей комнате, читать и писать стихи, потом бродить в саду, глядеть на
усадьбу Уваровых с плотины пруда ..,
Днем на этой плотине часто стояли бабы и девки и, наклонясь к большому
плоскому голышу, лежавшему в воде на бережку, подоткнувшись выше колен,
крупных, красных, а все таки нежных, женских, сильно и ладно,
переговариваясь быстрыми, бойкими голосами, колотили вальками мокрые серые
рубахи; иногда они разгибались, вытирали о засученный рукав пот со лба, с
шутливой развязностью, на что то намекая, говорили, когда мне случалось
проходить мимо: "Барчук, ай потерял что?" -- и опять наклонялись и еще
бодрей колотили, шлепали и чему-то смеялись, переговариваясь, а я поскорей
уходил прочь: мне уже трудно