одит в такое
восхищение всю Россию. Ехать было не на чем: Кабардинка хромала, рабочие
лошади были слишком худы и безобразны, -- нужно было идти пешком. И вот я
пошел, хотя до города было не менее тридцати верст. Я вышел рано, шагал по
жаркой и пустой большой дороге без отдыха и часа в три уже входил в
библиотеку на Торговой улице. Барышня с кудряшками на лбу, одиноко скучавшая
в узкой комнате, заставленной сверху до низу книгами в обитых переплетах,
взглянула на меня, заморенного дорогой и солнцем, почему-то очень любопытно.
-- На Надсона очередь, -- сказала она небрежно. -- Раньше как через
месяц не дождетесь...
Я опешил, растерялся, -- каково отмахать тридцать верст задаром! --
однако оказалось, что она хотела только немножко помучить меня:
-- Но ведь вы тоже поэт? -- тотчас же прибавила она, усмехаясь. -- Я
вас знаю, я вас еще гимназистом Видала ... Я вам дам свой собственный
экземпляр ...
Я рассыпался в благодарностях и, весь красный от смущения и от
гордости, так радостно выскочил с драгоценной книгой на улицу, что чуть не
сбил с ног какую-то худенькую девочку лет пятнадцати в сереньком
холстинковом платье, только что вышедшую из тарантаса, который стоял возле
тротуара. Тарантас был запряжен тройкой странных лошадей, -- все они были
пегие, все крепкие и небольшие, масть в масть, лад в лад.
Еще странней был кучер, сутуло сидевший на козлах: донельзя сухой,
поджарый и донельзя оборванный, но чрезвычайно щеголеватый рыжий кавказец
{167} с заломленной назад коричневой папахой. А в тарантасе сидела дородная
и величавая барыня в широком чесучовом пальто. Барыня взглянула на меня
довольно строго и удивленно, девочка же отшатнулась в сторону с настоящим
испугом, чудесно мелькнувшем в ее черных чахоточных глазах и на всем тонком
и чистом личике несколько сиреневого оттенка с какими-то
трогательно-болезненными губами. Я потерялся еще более, с излишней
горячностью и изысканностью воскликнул: "ах, простите ради Бога!" и, не
оглядываясь, полетел вниз по улице, к базару, с единственной мыслью поскорее
заняться хотя бы беглым просмотром книги и выпить чаю в трактире. Однако
встрече этой не суждено было кончиться так просто.
Мне в этот день решительно везло. В трактире сидели батуринские мужики.
Мужики эти, увидав меня с тем радостным удивлением, с которым всегда
встречаются в городе односельчане, дружно закричали:
-- Да никак это наш барчук? Барчук! Милости просим к нам! Не
побрезгуйте! Подсаживайтесь!
Я подсел, тоже чрезвычайно обрадованный, в надежде доехать с ними
домой, и действительно они тотчас же предложили подвезти меня. Оказалось,
что они приехали за кирпичами, что подводы их за городом, на кирпичных
заводах возле Беглой Слободы, и что "вечерком" они трогаются обратно.
Вечерок однако весь прошел в накладывании кирпичей. Я сидел на заводах час,
другой, третий, без конца смотрел на пустое вечернее поле, простиравшееся
передо мной за шоссе, а мужики все накладывали и накладывали. Уже и к
вечерне отзвонили в городе, и солнце совсем низко опустилось над
покрасневшим полем, а они все накладывали. Я просто изнемогал от скуки и
усталости, как вдруг один мужик насмешливо сказал, через силу таща к телеге
целый фартук свежих розовых кирпичей и мотая головой на тройку, п
восхищение всю Россию. Ехать было не на чем: Кабардинка хромала, рабочие
лошади были слишком худы и безобразны, -- нужно было идти пешком. И вот я
пошел, хотя до города было не менее тридцати верст. Я вышел рано, шагал по
жаркой и пустой большой дороге без отдыха и часа в три уже входил в
библиотеку на Торговой улице. Барышня с кудряшками на лбу, одиноко скучавшая
в узкой комнате, заставленной сверху до низу книгами в обитых переплетах,
взглянула на меня, заморенного дорогой и солнцем, почему-то очень любопытно.
-- На Надсона очередь, -- сказала она небрежно. -- Раньше как через
месяц не дождетесь...
Я опешил, растерялся, -- каково отмахать тридцать верст задаром! --
однако оказалось, что она хотела только немножко помучить меня:
-- Но ведь вы тоже поэт? -- тотчас же прибавила она, усмехаясь. -- Я
вас знаю, я вас еще гимназистом Видала ... Я вам дам свой собственный
экземпляр ...
Я рассыпался в благодарностях и, весь красный от смущения и от
гордости, так радостно выскочил с драгоценной книгой на улицу, что чуть не
сбил с ног какую-то худенькую девочку лет пятнадцати в сереньком
холстинковом платье, только что вышедшую из тарантаса, который стоял возле
тротуара. Тарантас был запряжен тройкой странных лошадей, -- все они были
пегие, все крепкие и небольшие, масть в масть, лад в лад.
Еще странней был кучер, сутуло сидевший на козлах: донельзя сухой,
поджарый и донельзя оборванный, но чрезвычайно щеголеватый рыжий кавказец
{167} с заломленной назад коричневой папахой. А в тарантасе сидела дородная
и величавая барыня в широком чесучовом пальто. Барыня взглянула на меня
довольно строго и удивленно, девочка же отшатнулась в сторону с настоящим
испугом, чудесно мелькнувшем в ее черных чахоточных глазах и на всем тонком
и чистом личике несколько сиреневого оттенка с какими-то
трогательно-болезненными губами. Я потерялся еще более, с излишней
горячностью и изысканностью воскликнул: "ах, простите ради Бога!" и, не
оглядываясь, полетел вниз по улице, к базару, с единственной мыслью поскорее
заняться хотя бы беглым просмотром книги и выпить чаю в трактире. Однако
встрече этой не суждено было кончиться так просто.
Мне в этот день решительно везло. В трактире сидели батуринские мужики.
Мужики эти, увидав меня с тем радостным удивлением, с которым всегда
встречаются в городе односельчане, дружно закричали:
-- Да никак это наш барчук? Барчук! Милости просим к нам! Не
побрезгуйте! Подсаживайтесь!
Я подсел, тоже чрезвычайно обрадованный, в надежде доехать с ними
домой, и действительно они тотчас же предложили подвезти меня. Оказалось,
что они приехали за кирпичами, что подводы их за городом, на кирпичных
заводах возле Беглой Слободы, и что "вечерком" они трогаются обратно.
Вечерок однако весь прошел в накладывании кирпичей. Я сидел на заводах час,
другой, третий, без конца смотрел на пустое вечернее поле, простиравшееся
передо мной за шоссе, а мужики все накладывали и накладывали. Уже и к
вечерне отзвонили в городе, и солнце совсем низко опустилось над
покрасневшим полем, а они все накладывали. Я просто изнемогал от скуки и
усталости, как вдруг один мужик насмешливо сказал, через силу таща к телеге
целый фартук свежих розовых кирпичей и мотая головой на тройку, п