торопливо ища под подушкой
платочек. -- Мало того что ты бросаешь меня одну...
Сколько раз в жизни вспоминал я эти слезы! Вот вспоминаю, как вспомнил
однажды лет через двадцать после той ночи. Это было на приморской
бессарабской даче. Я пришел с купанья и лег в кабинете. Был жаркий и
ветренный полдень: сильный, шелковисто-горячий, то затихающий, то
буйно-растущий шум сада вокруг дома, тень и блеск в деревьях, мотанье туда и
сюда мягко гнущихся ветвей... Когда ветер, густо шумя, рос, приближался, он
вдруг раскрывал всю эту древесную зелень, окружавшую окна тенистого
кабинета, показывал в ней знойно-эмалевое небо, и тотчас раскрывалась и тень
на белом потолке -- потолок, светлея, становился фиолетовым. Потом опять
затихало, ветер, убегая, терялся где-то в дали сада, над обрывом к
прибрежью. Я глядел на все это, слушал и вдруг подумал: где-то, двадцать лет
тому назад, в том давно забытом малорусском захолустье, где мы с ней только
что начинали нашу общую жизнь, тоже был подобный полдень; я проснулся
поздно, -- она уже ушла на службу, -- окна в сад тоже были открыты и за ними
вот также шумело, качалось, пестро блестело, а по комнате вольно ходил тот
счастливейший ветер, что {360} сулит близкий завтрак, доносит запах жареного
лука; я, открывши глаза, вздохнул этим ветром и, облокотившись на свою
подушку, стал глядеть на другую, лежавшую рядом, в которой еще оставался
чуть слышный фиалковый запах ее темных прекрасных волос и платочка, который
она, помирившись со мной, еще долго держала в руке; и, вспомнив все это,
вспомнив, что с тех пор я прожил без нее полжизни, видел весь мир и вот все
еще живу и вижу, меж тем как ее в этом мире нет уже целую вечность, я, с
похолодевшей головою, сбросил ноги с дивана, вышел и точно по воздуху пошел
по аллее уксусных деревьев к обрыву, глядя в ее пролет на купоросно-зеленый
кусок моря, вдруг представший мне страшным и дивным, первозданно новым ...
В ту ночь я поклялся ей, что больше никуда не поеду. Через несколько
дней опять уехал.
"XXIV"
Когда мы были в Батурине, брат Николай говорил:
-- Жаль мне тебя от души! Рано ты поставил крест на себе!
Но никакого креста я на себе не чувствовал. Службу свою я опять считал
случайностью, смотреть на себя как на женатого не мог. Одна мысль о жизни
без нее привела бы меня теперь в ужас, но и возможность нашей вечной
неразлучности вызывала недоумение: неужели и впрямь мы сошлись навсегда и
так вот и будем жить до самой старости, будем, как все, иметь дом, детей?
Последнее -- дети, дом -- представлялось мне особенно нестерпимым.
-- Вот мы с тобой повенчаемся, -- говорила она, мечтая о будущем. --
Все-таки я этого очень хочу и, потом, что может быть прекраснее венчания! У
нас, может быть, будет ребенок... Разве ты не хотел бы?
Что-то сладко и таинственно сжимало мне сердце. Но я отшучивался:
-- "Бессмертные творят, смертные производят себе подобных".
-- А я? -- спрашивала она. -- Чем же я буду жить, когда пройдет наша
любовь, молодость, и я стану больше не нужна тебе?
Это было очень грустно слушать, и я горячо говорил:
-- Никогда ничего не пройдет, никогда ты не перестанешь быть мне нужна!
{362} Теперь уже я (как прежде, в Орле, она) хотел быть любимым и
любить, оставаясь свободным и во всем первенствующим.
Да, больше всего тро
платочек. -- Мало того что ты бросаешь меня одну...
Сколько раз в жизни вспоминал я эти слезы! Вот вспоминаю, как вспомнил
однажды лет через двадцать после той ночи. Это было на приморской
бессарабской даче. Я пришел с купанья и лег в кабинете. Был жаркий и
ветренный полдень: сильный, шелковисто-горячий, то затихающий, то
буйно-растущий шум сада вокруг дома, тень и блеск в деревьях, мотанье туда и
сюда мягко гнущихся ветвей... Когда ветер, густо шумя, рос, приближался, он
вдруг раскрывал всю эту древесную зелень, окружавшую окна тенистого
кабинета, показывал в ней знойно-эмалевое небо, и тотчас раскрывалась и тень
на белом потолке -- потолок, светлея, становился фиолетовым. Потом опять
затихало, ветер, убегая, терялся где-то в дали сада, над обрывом к
прибрежью. Я глядел на все это, слушал и вдруг подумал: где-то, двадцать лет
тому назад, в том давно забытом малорусском захолустье, где мы с ней только
что начинали нашу общую жизнь, тоже был подобный полдень; я проснулся
поздно, -- она уже ушла на службу, -- окна в сад тоже были открыты и за ними
вот также шумело, качалось, пестро блестело, а по комнате вольно ходил тот
счастливейший ветер, что {360} сулит близкий завтрак, доносит запах жареного
лука; я, открывши глаза, вздохнул этим ветром и, облокотившись на свою
подушку, стал глядеть на другую, лежавшую рядом, в которой еще оставался
чуть слышный фиалковый запах ее темных прекрасных волос и платочка, который
она, помирившись со мной, еще долго держала в руке; и, вспомнив все это,
вспомнив, что с тех пор я прожил без нее полжизни, видел весь мир и вот все
еще живу и вижу, меж тем как ее в этом мире нет уже целую вечность, я, с
похолодевшей головою, сбросил ноги с дивана, вышел и точно по воздуху пошел
по аллее уксусных деревьев к обрыву, глядя в ее пролет на купоросно-зеленый
кусок моря, вдруг представший мне страшным и дивным, первозданно новым ...
В ту ночь я поклялся ей, что больше никуда не поеду. Через несколько
дней опять уехал.
"XXIV"
Когда мы были в Батурине, брат Николай говорил:
-- Жаль мне тебя от души! Рано ты поставил крест на себе!
Но никакого креста я на себе не чувствовал. Службу свою я опять считал
случайностью, смотреть на себя как на женатого не мог. Одна мысль о жизни
без нее привела бы меня теперь в ужас, но и возможность нашей вечной
неразлучности вызывала недоумение: неужели и впрямь мы сошлись навсегда и
так вот и будем жить до самой старости, будем, как все, иметь дом, детей?
Последнее -- дети, дом -- представлялось мне особенно нестерпимым.
-- Вот мы с тобой повенчаемся, -- говорила она, мечтая о будущем. --
Все-таки я этого очень хочу и, потом, что может быть прекраснее венчания! У
нас, может быть, будет ребенок... Разве ты не хотел бы?
Что-то сладко и таинственно сжимало мне сердце. Но я отшучивался:
-- "Бессмертные творят, смертные производят себе подобных".
-- А я? -- спрашивала она. -- Чем же я буду жить, когда пройдет наша
любовь, молодость, и я стану больше не нужна тебе?
Это было очень грустно слушать, и я горячо говорил:
-- Никогда ничего не пройдет, никогда ты не перестанешь быть мне нужна!
{362} Теперь уже я (как прежде, в Орле, она) хотел быть любимым и
любить, оставаясь свободным и во всем первенствующим.
Да, больше всего тро