, это соединение в ней степи и моря ... Брат Николай,
бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачек, и я очень страдал,
пока однажды случайно не прочел, что сам Декарт говорил, что в его душевной
жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место.
-- И что ж, во дворце гарем? Я это тоже серьезно. Ты же сам доказывал
мне, -- помнишь, -- что в мужской любви много смешения разных любовных
чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда
очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил
даже про нашу казачку.
-- Я говорил только то, что когда я смотрю на нее, я ужасно хочу
куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке.
-- Ну, вот, сам же говоришь, что тебе хочется жить с ней в кибитке.
-- Я не сказал, что с ней.
-- А с кем же? -- Ой, опять воробей! Ужасно боюсь, когда они залетают и
бьются по зеркалу!
И, вскочив, она быстро и неловко хлопала в ладоши. Я хватал и целовал
ее голые плечи, ноги... Разность горячих и прохладных мест ее тела потрясала
больше всего.
"XII"
К вечеру зной спадал. Солнце стояло за домом, мы пили чай в стеклянной
галлерее, возле открытых во двор окон. Она теперь много читала и в эти часы
все о чем-нибудь расспрашивала брата, а он с удовольствием наставлял ее.
Вечер был бесконечно тих, неподвижен, -- одни ласточки мелькали во дворе и,
взвиваясь, тонули в глубоком небе. Они говорили, а я слушал: "Ой, на гopi та
женци жнуть..." Песня рассказывала, что на горе жнут хлеборобы, текла ровно,
долго, грустью разлуки, потом крепла и звучала твердо -- волей, далью,
отвагой, воинским ладом:
А по-пiд горою,
По-пiд високою
Козаки йдуть!
Песня протяжно и грустно любовалась, как течет по долине казацкое
войско, как ведет его славный Дорошенко, едет впереди всех. А за ним,
говорила она, за ним Сагайдачный,--
Шо промiняв жiнку
На тютюн та люльку,
Необачний...
Она медлила, гордо дивилась столь странному человеку. Но вслед за тем
била в литавры с особенно радостной волей:
Менi з жiнкою
Не возиться!
А тютюн та люлька
Козаку в дорозi
Знадобиться!
{354} Я слушал, грустно и сладко чему-то завидуя.
На закате мы гуляли, шли иногда в город, иногда в сквер на обрыве за
собором, иногда за город, в поле. В городе было несколько мощеных улиц со
всякой еврейской торговлей, с непонятным количеством часовых, аптекарских и
табачных магазинов; эти улицы были каменны, белы, дышали теплом после
дневного жара, на их перекрестках стояли киоски, где прохожие пили
разноцветные сиропы с шипучей водой, и все это говорило о юге и тянуло
куда-то еще дальше на юг, -- помню, я часто думал тогда почему-то о Керчи.
Глядя от собора в долину, я мысленно ехал в Кременчуг, в Николаев. В поле,
за город мы шли западным предместьем, совсем деревенским. Его хаты, вишневые
сады и баштаны выходили в равнину, на прямую, как стрела, миргородскую
дорогу. В далекой дали дороги, вдоль телеграфных столбов, медленно тянулась
хохлацкая телега, влекомая двумя качающимися в ярме, клонящими головы
волами, она тянулась и исчезала, как в море, вместе с этими столбами, --
последние столбы уже чуть маячили в равнине, были как палочки малы. Это была
дорога на Яновщину, Яреськи, Шишаки...
Вечер мы нередко провод
бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачек, и я очень страдал,
пока однажды случайно не прочел, что сам Декарт говорил, что в его душевной
жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место.
-- И что ж, во дворце гарем? Я это тоже серьезно. Ты же сам доказывал
мне, -- помнишь, -- что в мужской любви много смешения разных любовных
чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда
очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил
даже про нашу казачку.
-- Я говорил только то, что когда я смотрю на нее, я ужасно хочу
куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке.
-- Ну, вот, сам же говоришь, что тебе хочется жить с ней в кибитке.
-- Я не сказал, что с ней.
-- А с кем же? -- Ой, опять воробей! Ужасно боюсь, когда они залетают и
бьются по зеркалу!
И, вскочив, она быстро и неловко хлопала в ладоши. Я хватал и целовал
ее голые плечи, ноги... Разность горячих и прохладных мест ее тела потрясала
больше всего.
"XII"
К вечеру зной спадал. Солнце стояло за домом, мы пили чай в стеклянной
галлерее, возле открытых во двор окон. Она теперь много читала и в эти часы
все о чем-нибудь расспрашивала брата, а он с удовольствием наставлял ее.
Вечер был бесконечно тих, неподвижен, -- одни ласточки мелькали во дворе и,
взвиваясь, тонули в глубоком небе. Они говорили, а я слушал: "Ой, на гopi та
женци жнуть..." Песня рассказывала, что на горе жнут хлеборобы, текла ровно,
долго, грустью разлуки, потом крепла и звучала твердо -- волей, далью,
отвагой, воинским ладом:
А по-пiд горою,
По-пiд високою
Козаки йдуть!
Песня протяжно и грустно любовалась, как течет по долине казацкое
войско, как ведет его славный Дорошенко, едет впереди всех. А за ним,
говорила она, за ним Сагайдачный,--
Шо промiняв жiнку
На тютюн та люльку,
Необачний...
Она медлила, гордо дивилась столь странному человеку. Но вслед за тем
била в литавры с особенно радостной волей:
Менi з жiнкою
Не возиться!
А тютюн та люлька
Козаку в дорозi
Знадобиться!
{354} Я слушал, грустно и сладко чему-то завидуя.
На закате мы гуляли, шли иногда в город, иногда в сквер на обрыве за
собором, иногда за город, в поле. В городе было несколько мощеных улиц со
всякой еврейской торговлей, с непонятным количеством часовых, аптекарских и
табачных магазинов; эти улицы были каменны, белы, дышали теплом после
дневного жара, на их перекрестках стояли киоски, где прохожие пили
разноцветные сиропы с шипучей водой, и все это говорило о юге и тянуло
куда-то еще дальше на юг, -- помню, я часто думал тогда почему-то о Керчи.
Глядя от собора в долину, я мысленно ехал в Кременчуг, в Николаев. В поле,
за город мы шли западным предместьем, совсем деревенским. Его хаты, вишневые
сады и баштаны выходили в равнину, на прямую, как стрела, миргородскую
дорогу. В далекой дали дороги, вдоль телеграфных столбов, медленно тянулась
хохлацкая телега, влекомая двумя качающимися в ярме, клонящими головы
волами, она тянулась и исчезала, как в море, вместе с этими столбами, --
последние столбы уже чуть маячили в равнине, были как палочки малы. Это была
дорога на Яновщину, Яреськи, Шишаки...
Вечер мы нередко провод