или в городском саду. Там играла музыка,
освещенная терраса ресторана издали выделялась среди темноты, как
театральная сцена. Брат шел прямо в ресторан, мы иногда уходили в ту сторону
сада, где он кончался тоже обрывом. Ночь была густо темна, тепла. В темноте
внизу кое-где стояли огоньки и церковно, стройно подымались и {355} замирали
песни -- это пели парубки предместий. Песни сливались с темнотой и тишиной.
Гремя, бежал там светящимися звеньями поезд, -- тогда особенно
чувствовалось, как глубока и черна долина, -- и постепенно смолкал, погасал,
точно уходил под землю. И опять были слышны песни, и весь круг горизонта за
долиной дрожал немолчной дрожью жаб, ворожившей эту тишину и темноту,
повергавшей ее в оцепенение, которому, казалось, не будет конца.
Когда мы всходили на людную террасу ресторана, она, после темноты,
приятно стесняла, слепила. Брат, уже хмельной и умиленный, тотчас махал нам
из-за стола, где с ним сидели Вагин, Леонтович, Сулима. Нас шумно усаживали,
требовали еще белого вина, бокалов и льду. Потом музыка уже не играла, сад
за террасой был темен, пуст, откуда-то доходило порой дуновение до свечей в
стеклянных колпачках, осыпаемых ночными насекомыми, но все говорили, что
время еще детское. Наконец соглашались: пора. И все-таки не сразу
расставались -- шли домой ватагой, громко говоря, стуча по пешеходам. Сады
спали, таинственно чернели, тепло освещаясь низким светом поздней луны.
Когда мы, уже одни, входили в свой двор, луна глядела в него, блестя в
черных стеклах галереи; тихо трюкал сверчок; каждый листик акации возле
флигеля, каждая веточка с удивительной четкостью и изяществом рисовали свою
неподвижную тень на белой стене.
Всего милей были минуты перед сном. Скромно горела свеча на ночном
столике. Счастьем свежести, молодости, здоровья входила прохлада в открытые
окна. Сидя в халатике на краю постели, она темными глазами смотрела на свечу
и заплетала мягко блестевшую косу.
-- Вот ты все удивляешься, как я изменилась, -- говорила она. -- А если
бы знал, как изменился ты.
{356} Только ты стал как-то все меньше замечать меня! Особенно когда мы
не одни. Я боюсь, что я для тебя становлюсь как воздух: жить без него
нельзя, а его не замечаешь. Разве не правда? Ты говоришь, что это-то и есть
самая большая любовь. А мне кажется, что это значит, что тебе теперь одной
меня мало.
-- Мало, мало, -- отвечал я смеясь. -- Мне теперь всего мало.
-- Я и говорю: тебя куда-то тянет. Георгий Александрович уже говорил
мне, что ты просишься в командировки с разъездными статистиками. Зачем?
Трястись по жаре и в пыли на бричке, потом сидеть в жарком волостном
правлении и без конца опрашивать хохлов вот по тем самым бланкам, что я
рассылаю ...
Она поднимала глаза, закинув косу за плечо:
-- Что тебя тянет?
-- Только то, что я счастлив, что мне действительно теперь как будто
всего мало.
Она брала мою руку:
-- Правда счастлив?
"XXIII"
В первый раз я поехал именно туда, куда ей так хотелось поехать со
мной, -- по миргородской дороге. Меня взял с собой Вагин, посланный зачем-то
в Шишаки.
Помню, как мы с ней боялись проспать назначенное время, -- выехать
нужно было до жары, пораньше, -- как она ласково меня разбудила, сама
вставши до солнца, уже приготовив мне чай, подавляя в себ
освещенная терраса ресторана издали выделялась среди темноты, как
театральная сцена. Брат шел прямо в ресторан, мы иногда уходили в ту сторону
сада, где он кончался тоже обрывом. Ночь была густо темна, тепла. В темноте
внизу кое-где стояли огоньки и церковно, стройно подымались и {355} замирали
песни -- это пели парубки предместий. Песни сливались с темнотой и тишиной.
Гремя, бежал там светящимися звеньями поезд, -- тогда особенно
чувствовалось, как глубока и черна долина, -- и постепенно смолкал, погасал,
точно уходил под землю. И опять были слышны песни, и весь круг горизонта за
долиной дрожал немолчной дрожью жаб, ворожившей эту тишину и темноту,
повергавшей ее в оцепенение, которому, казалось, не будет конца.
Когда мы всходили на людную террасу ресторана, она, после темноты,
приятно стесняла, слепила. Брат, уже хмельной и умиленный, тотчас махал нам
из-за стола, где с ним сидели Вагин, Леонтович, Сулима. Нас шумно усаживали,
требовали еще белого вина, бокалов и льду. Потом музыка уже не играла, сад
за террасой был темен, пуст, откуда-то доходило порой дуновение до свечей в
стеклянных колпачках, осыпаемых ночными насекомыми, но все говорили, что
время еще детское. Наконец соглашались: пора. И все-таки не сразу
расставались -- шли домой ватагой, громко говоря, стуча по пешеходам. Сады
спали, таинственно чернели, тепло освещаясь низким светом поздней луны.
Когда мы, уже одни, входили в свой двор, луна глядела в него, блестя в
черных стеклах галереи; тихо трюкал сверчок; каждый листик акации возле
флигеля, каждая веточка с удивительной четкостью и изяществом рисовали свою
неподвижную тень на белой стене.
Всего милей были минуты перед сном. Скромно горела свеча на ночном
столике. Счастьем свежести, молодости, здоровья входила прохлада в открытые
окна. Сидя в халатике на краю постели, она темными глазами смотрела на свечу
и заплетала мягко блестевшую косу.
-- Вот ты все удивляешься, как я изменилась, -- говорила она. -- А если
бы знал, как изменился ты.
{356} Только ты стал как-то все меньше замечать меня! Особенно когда мы
не одни. Я боюсь, что я для тебя становлюсь как воздух: жить без него
нельзя, а его не замечаешь. Разве не правда? Ты говоришь, что это-то и есть
самая большая любовь. А мне кажется, что это значит, что тебе теперь одной
меня мало.
-- Мало, мало, -- отвечал я смеясь. -- Мне теперь всего мало.
-- Я и говорю: тебя куда-то тянет. Георгий Александрович уже говорил
мне, что ты просишься в командировки с разъездными статистиками. Зачем?
Трястись по жаре и в пыли на бричке, потом сидеть в жарком волостном
правлении и без конца опрашивать хохлов вот по тем самым бланкам, что я
рассылаю ...
Она поднимала глаза, закинув косу за плечо:
-- Что тебя тянет?
-- Только то, что я счастлив, что мне действительно теперь как будто
всего мало.
Она брала мою руку:
-- Правда счастлив?
"XXIII"
В первый раз я поехал именно туда, куда ей так хотелось поехать со
мной, -- по миргородской дороге. Меня взял с собой Вагин, посланный зачем-то
в Шишаки.
Помню, как мы с ней боялись проспать назначенное время, -- выехать
нужно было до жары, пораньше, -- как она ласково меня разбудила, сама
вставши до солнца, уже приготовив мне чай, подавляя в себ