ердце
счастьем вины перед нею, -- но увидал на {364} ночном столике раскрытую
книгу и на минуту приостановился: это было "Семейное счастье" Толстого, и на
раскрытой странице были отмечены строки: "Все мои тогдашние мысли, все
тогдашние чувства были не мои, а его мысли и чувства, которые вдруг
сделались моими ..." Я перевернул несколько страниц дальше и увидал еще
отметки: "Часто в это лето я приходила в свою спальню и, вместо прежней
тоски желаний и надежд в будущем, меня схватывала тревога счастья в
настоящем ... Так прошло лето, и я стала чувствовать себя одинокой. Он
всегда был в разъездах и не жалел и не боялся оставлять меня одну..."
Я несколько минут стоял без движения. Мне, оказывается, совсем не
приходило в голову, что у нее могли быть (и есть) тайные, неизвестные мне и,
главное, печальные чувства и мысли и уже в форме прошедшего времени! "Все
мои тогдашние мысли, тогдашние чувства... Часто в это лето я приходила..."
Неожиданней всего было это последнее: "Так прошло лето, и я стала
чувствовать себя одинокой ..." Значит, ее слезы в ту ночь, когда я приехал
из Шишак, были не случайными?
В управу я вошел особенно бодро, поцеловался с ней и братом весело,
говорил и шутил, не умолкая. С тайным мучением дождавшись наконец, когда мы
остались одни, я тотчас же резко сказал:
-- Ты, оказывается, читала без меня "Семейное счастье" ?
Она покраснела:
-- Да, а что?
-- Поражен твоими отметками в нем!
-- Почему?
-- Потому что из них совершенно ясно, что тебе уже горько жить со мной,
что ты уже одинока, разочарована.
{365} -- Как ты все всегда преувеличиваешь! -- сказала она. -- Какое
разочарование? Просто мне было немного грустно, и я, правда, нашла некоторое
сходство... Уверяю тебя, что нет ничего подобного тому, что тебе
вообразилось.
Кого она уверяла? Меня или себя? Я, однако, очень рад был слышать все
это -- мне очень хотелось, очень выгодно было верить ей. "Степная чайка с
хохлом поднимается с дороги ... Бежит, обтянутая синей запаской у пояса и
трясутся под полотном трепещущие груди, а лишенные обуви ноги, обнаженные до
колен, кровью и здоровьем играют ..." Каких только "за" не было тут! И мог
ли я отказаться от них! Я думал, кроме того, что они вполне соединимы с ней.
Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не
лишай меня моей свободы, своеволия, -- я тебя люблю и за это буду еще больше
любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все
простительно.
"XXV"
-- Ты очень изменился, -- говорила она. -- Ты стал мужественней,
добрей, милей. Ты стал жизнерадостный.
-- Да, а вот брат Николай да и твой отец все пророчили, что мы будем
очень несчастны.
-- Это потому, что Николай так не взлюбил меня. Что я испытывала в
Батурине от его холодной любезности, ты и представить себе не можешь.
-- Напротив, он говорил о тебе с большой нежностью. Мне и ее ужасно
жаль, говорил он, тоже совсем еще девочка, и подумай, что ждет вас впереди:
чем твое существование будет отличаться через несколько лет от существования
какого-нибудь уездного акцизного чиновника? Помнишь, как я, бывало, шутя
рисовал свою будущность? Квартирка в три комнатки, пятьдесят рублей
жалованья...
-- Он жалел только тебя.
-- Плохо жалел -- говорил, что у не
счастьем вины перед нею, -- но увидал на {364} ночном столике раскрытую
книгу и на минуту приостановился: это было "Семейное счастье" Толстого, и на
раскрытой странице были отмечены строки: "Все мои тогдашние мысли, все
тогдашние чувства были не мои, а его мысли и чувства, которые вдруг
сделались моими ..." Я перевернул несколько страниц дальше и увидал еще
отметки: "Часто в это лето я приходила в свою спальню и, вместо прежней
тоски желаний и надежд в будущем, меня схватывала тревога счастья в
настоящем ... Так прошло лето, и я стала чувствовать себя одинокой. Он
всегда был в разъездах и не жалел и не боялся оставлять меня одну..."
Я несколько минут стоял без движения. Мне, оказывается, совсем не
приходило в голову, что у нее могли быть (и есть) тайные, неизвестные мне и,
главное, печальные чувства и мысли и уже в форме прошедшего времени! "Все
мои тогдашние мысли, тогдашние чувства... Часто в это лето я приходила..."
Неожиданней всего было это последнее: "Так прошло лето, и я стала
чувствовать себя одинокой ..." Значит, ее слезы в ту ночь, когда я приехал
из Шишак, были не случайными?
В управу я вошел особенно бодро, поцеловался с ней и братом весело,
говорил и шутил, не умолкая. С тайным мучением дождавшись наконец, когда мы
остались одни, я тотчас же резко сказал:
-- Ты, оказывается, читала без меня "Семейное счастье" ?
Она покраснела:
-- Да, а что?
-- Поражен твоими отметками в нем!
-- Почему?
-- Потому что из них совершенно ясно, что тебе уже горько жить со мной,
что ты уже одинока, разочарована.
{365} -- Как ты все всегда преувеличиваешь! -- сказала она. -- Какое
разочарование? Просто мне было немного грустно, и я, правда, нашла некоторое
сходство... Уверяю тебя, что нет ничего подобного тому, что тебе
вообразилось.
Кого она уверяла? Меня или себя? Я, однако, очень рад был слышать все
это -- мне очень хотелось, очень выгодно было верить ей. "Степная чайка с
хохлом поднимается с дороги ... Бежит, обтянутая синей запаской у пояса и
трясутся под полотном трепещущие груди, а лишенные обуви ноги, обнаженные до
колен, кровью и здоровьем играют ..." Каких только "за" не было тут! И мог
ли я отказаться от них! Я думал, кроме того, что они вполне соединимы с ней.
Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не
лишай меня моей свободы, своеволия, -- я тебя люблю и за это буду еще больше
любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все
простительно.
"XXV"
-- Ты очень изменился, -- говорила она. -- Ты стал мужественней,
добрей, милей. Ты стал жизнерадостный.
-- Да, а вот брат Николай да и твой отец все пророчили, что мы будем
очень несчастны.
-- Это потому, что Николай так не взлюбил меня. Что я испытывала в
Батурине от его холодной любезности, ты и представить себе не можешь.
-- Напротив, он говорил о тебе с большой нежностью. Мне и ее ужасно
жаль, говорил он, тоже совсем еще девочка, и подумай, что ждет вас впереди:
чем твое существование будет отличаться через несколько лет от существования
какого-нибудь уездного акцизного чиновника? Помнишь, как я, бывало, шутя
рисовал свою будущность? Квартирка в три комнатки, пятьдесят рублей
жалованья...
-- Он жалел только тебя.
-- Плохо жалел -- говорил, что у не