ай в дешевых стаканах, дешевые блюдечки
с ломтиками лимона, и казенность всего этого доставляла мне первое время
тоже какую-то приятность. Тогда к нам сходились поболтать, покурить все наши
друзья из других отделений. Приходил Сулима, секретарь управы. Это был
красивый, несколько сутулый человек в золотых очках, с великолепной
бархатно-блестящей чернотой волос и бороды; у него была мягкая, вкрадчивая
поступь, вкрадчивая улыбка и такая же манера говорить; он {348} улыбался
постоянно и постоянно играл этой своей мягкостью, изяществом; он был большой
эстет, монастырь, что стоял на холме в долине, называл застывшим аккордом.
Он приходил нередко и поглядывал на нее все блаженней и таинственней;
подходя к ее столу, низко наклонялся к ее рукам, приподнимал очки и
сладостно, тихо улыбался: "А теперь что вы рассылаете?" Она от этого вся
подтягивалась и старалась ответить как можно любезнее, но и как можно проще.
Я был вполне спокоен, я теперь ни к кому ее не ревновал.
На службе я невольно занял, как в редакции орловского "Голоса",
какое-то особое положение, на меня, как на работника, смотрели
ласково-насмешливо. Я сидел и не спеша подсчитывал, составлял сводки,
сколько в такой-то волости такого-то уезда засеяно табаку, свекловицы, какие
предпринимались там меры "по борьбе" с жучками, вредящими этой свекловице,
иногда просто читал что-нибудь, не обращая внимания на разговоры вокруг.
Меня радовало, что у меня есть свой стол и то, что я мог в любом количестве
требовать из канцелярии новенькие перья, карандаши, отличную писчую бумагу.
В два часа служба кончалась; брат, улыбаясь, поднимался -- "до дому,
громада!" -- все оживленно разбирали летние картузы и шляпы, толпой выходили
на светлую площадь, трясли друг другу руки и, блестя чесучой и палками,
расходились.
"XXI"
Часов до пяти в городе было пусто, сады пеклись под солнцем. Брат спал,
мы просто валялись на ее широкой кровати. Солнце, обходя дом, уже блистало в
окна спальни, заглядывало в них из сада, сад отражался своей светло-зеленой
листвой в зеркале над умывальником. В этом городе учился Гоголь, весь
окрестный край был его, -- Миргород, Яновщина, Шишаки, Яреськи, -- мы часто,
смеясь, вспоминали: "Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!"
-- Все-таки жарко! -- говорила она, весело вздыхая и ложась навзничь.
-- И сколько у нас мух! А как это дальше, про огороды?
-- "Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми
огородами ..."
-- Это как-то волшебно хорошо. Я ужасно хотела бы побывать в Миргороде.
Непременно надо как-нибудь поехать. Правда? Пожалуйста, как-нибудь поедем!
Только какой он был странный, неприятный в жизни. Никогда ни в кого не был
влюблен, даже в молодости...
-- Да, за всю молодость единственный бессмысленный поступок -- поездка
в Любек.
-- Вроде твоей в Петербург... Отчего ты так любишь ездить?
-- А отчего ты любишь получать письма?
-- От кого ж я их теперь получаю!
-- Все равно любишь. Люди постоянно ждут чего-нибудь счастливого,
интересного, мечтают о какой-нибудь радости, о каком-нибудь событии. Этим
{350} влечет и дорога. Потом воля, простор... новизна, которая всегда
празднична, повышает чувство жизни, а ведь все мы только этого и хотим, ищем
во всяком сильном чувстве.
-- Да, да, это правда.
--
с ломтиками лимона, и казенность всего этого доставляла мне первое время
тоже какую-то приятность. Тогда к нам сходились поболтать, покурить все наши
друзья из других отделений. Приходил Сулима, секретарь управы. Это был
красивый, несколько сутулый человек в золотых очках, с великолепной
бархатно-блестящей чернотой волос и бороды; у него была мягкая, вкрадчивая
поступь, вкрадчивая улыбка и такая же манера говорить; он {348} улыбался
постоянно и постоянно играл этой своей мягкостью, изяществом; он был большой
эстет, монастырь, что стоял на холме в долине, называл застывшим аккордом.
Он приходил нередко и поглядывал на нее все блаженней и таинственней;
подходя к ее столу, низко наклонялся к ее рукам, приподнимал очки и
сладостно, тихо улыбался: "А теперь что вы рассылаете?" Она от этого вся
подтягивалась и старалась ответить как можно любезнее, но и как можно проще.
Я был вполне спокоен, я теперь ни к кому ее не ревновал.
На службе я невольно занял, как в редакции орловского "Голоса",
какое-то особое положение, на меня, как на работника, смотрели
ласково-насмешливо. Я сидел и не спеша подсчитывал, составлял сводки,
сколько в такой-то волости такого-то уезда засеяно табаку, свекловицы, какие
предпринимались там меры "по борьбе" с жучками, вредящими этой свекловице,
иногда просто читал что-нибудь, не обращая внимания на разговоры вокруг.
Меня радовало, что у меня есть свой стол и то, что я мог в любом количестве
требовать из канцелярии новенькие перья, карандаши, отличную писчую бумагу.
В два часа служба кончалась; брат, улыбаясь, поднимался -- "до дому,
громада!" -- все оживленно разбирали летние картузы и шляпы, толпой выходили
на светлую площадь, трясли друг другу руки и, блестя чесучой и палками,
расходились.
"XXI"
Часов до пяти в городе было пусто, сады пеклись под солнцем. Брат спал,
мы просто валялись на ее широкой кровати. Солнце, обходя дом, уже блистало в
окна спальни, заглядывало в них из сада, сад отражался своей светло-зеленой
листвой в зеркале над умывальником. В этом городе учился Гоголь, весь
окрестный край был его, -- Миргород, Яновщина, Шишаки, Яреськи, -- мы часто,
смеясь, вспоминали: "Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!"
-- Все-таки жарко! -- говорила она, весело вздыхая и ложась навзничь.
-- И сколько у нас мух! А как это дальше, про огороды?
-- "Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пестрыми
огородами ..."
-- Это как-то волшебно хорошо. Я ужасно хотела бы побывать в Миргороде.
Непременно надо как-нибудь поехать. Правда? Пожалуйста, как-нибудь поедем!
Только какой он был странный, неприятный в жизни. Никогда ни в кого не был
влюблен, даже в молодости...
-- Да, за всю молодость единственный бессмысленный поступок -- поездка
в Любек.
-- Вроде твоей в Петербург... Отчего ты так любишь ездить?
-- А отчего ты любишь получать письма?
-- От кого ж я их теперь получаю!
-- Все равно любишь. Люди постоянно ждут чего-нибудь счастливого,
интересного, мечтают о какой-нибудь радости, о каком-нибудь событии. Этим
{350} влечет и дорога. Потом воля, простор... новизна, которая всегда
празднична, повышает чувство жизни, а ведь все мы только этого и хотим, ищем
во всяком сильном чувстве.
-- Да, да, это правда.
--