и нагревая его.
В долинах под Белгородом милая скромность празднично-цветущих вишневых
садов, мелом белеющих хат. На вокзале в Белгороде ласковая скороговорка
хохлушек, продающих бублики.
Она покупает и торгуется, довольная своей хозяйственностью,
употреблением малорусских слов.
Вечером, в Харькове, мы опять меняем дорогу.
На рассвете подъезжаем.
Она спит. Свечи в вагоне догорают, в степи еще ночь, темный сумрак, но
за ним далекий, низко и сокровенно зеленеющий восток. Как не похожа тут
земля на нашу, -- эта нагая, безграничная гладь с тугими серо-зелеными
курганами! Мелькнул спящий полустанок, -- ни куста ни деревца возле него, и
сам он -- каменный, голый, бело-синеватый в этом тайном рождении зари ...
Как одиноки тут станции!
Вот и в вагоне брезжит день. Сумрак внизу, по полу, но над ним уже
полусвет. Она, во сне, спрятала голову в подушку, поджала ноги. Я осторожно
прикрываю ее старинной шелковой шалью, подаренной ей моей матерью.
"XIX"
Станция была от города далеко, в широких долинах. Вокзал -- небольшой,
приятный. На вокзале -- приветливые лакеи, ласковые носильщики,
благосклонные извозчики на козлах домовитых тарантасов, запряженных парой в
дышло.
Город, весь в густых садах, с гетманским собором на обрыве горы, глядел
с нее на восток и на юг. В восточной долине отдельно стоял крутой холм с
древним монастырем на вершине, дальше было зелено и пусто, долина переходила
в степные скаты. В южной, за рекой, за ее веселыми лугами, взгляд терялся в
солнечном блеске.
В городе многие улицы казались тесны от садов и тополей, рядами
тянувшихся вдоль дощатых "пешеходов", на которых часто можно было встретить
гордую грудастую девку в обтянутой по бедрам плахте, с тяжелым водоносом на
сильном плече. Тополи были необыкновенны своей высотой и мощью, восхищали
нас; стоял май, много было гроз и ливней, и как блестяще зеленели они своей
крепкой листвой, как свежо и смолисто благоухали! -- Весна тут была всегда
яркая, веселая, лето знойное, осень ясная, долгая, зима мягкая, с влажными
ветрами, санные извозчики ездили с бубенчиками, с их прелестным глухим
бормотаньем.
Крупный, загорелый, с кругло стриженой седой головой старик Кованько, у
которого мы поселились в одной из таких улиц, имел целое поместье: двор,
флигель, дом и сад за домом. Сам он занимал флигель, а дом, беленый мелом и
тенистый от сада сзади {345} и большой стеклянной галереи по фасаду, сдавал
нам. Он где-то служил, придя со службы, сытно обедал, отдыхал, а потом,
полураздетый, сидел под раскрытым окном и все пел, покуривая "люльку": "Ой,
на гopi та женцi жнуть..."
Комнаты в доме были невысокие, простые; какой-то древний сундук под
суровым рядном с цветной мережкой стоял в прихожей. Служила нам молоденькая
казачка, в красоте которой было что-то ногайское.
Брат стал еще милей и добрей. Надежды мои оправдались -- между ним и ею
вскоре образовалась родственная и дружеская близость; во всех моих
размолвках с ней или с ним они всегда были на стороне друг друга.
Круг наших сослуживцев и знакомых (врачей, адвокатов, земцев) был
подобен харьковскому кругу брата, -- я вошел в него легко, с удовольствием
встретил в нем Леонтовича и Вагина, тоже переселившихся из Харькова. От
харьковского этот круг отличался только тем, что состоял из людей боле
В долинах под Белгородом милая скромность празднично-цветущих вишневых
садов, мелом белеющих хат. На вокзале в Белгороде ласковая скороговорка
хохлушек, продающих бублики.
Она покупает и торгуется, довольная своей хозяйственностью,
употреблением малорусских слов.
Вечером, в Харькове, мы опять меняем дорогу.
На рассвете подъезжаем.
Она спит. Свечи в вагоне догорают, в степи еще ночь, темный сумрак, но
за ним далекий, низко и сокровенно зеленеющий восток. Как не похожа тут
земля на нашу, -- эта нагая, безграничная гладь с тугими серо-зелеными
курганами! Мелькнул спящий полустанок, -- ни куста ни деревца возле него, и
сам он -- каменный, голый, бело-синеватый в этом тайном рождении зари ...
Как одиноки тут станции!
Вот и в вагоне брезжит день. Сумрак внизу, по полу, но над ним уже
полусвет. Она, во сне, спрятала голову в подушку, поджала ноги. Я осторожно
прикрываю ее старинной шелковой шалью, подаренной ей моей матерью.
"XIX"
Станция была от города далеко, в широких долинах. Вокзал -- небольшой,
приятный. На вокзале -- приветливые лакеи, ласковые носильщики,
благосклонные извозчики на козлах домовитых тарантасов, запряженных парой в
дышло.
Город, весь в густых садах, с гетманским собором на обрыве горы, глядел
с нее на восток и на юг. В восточной долине отдельно стоял крутой холм с
древним монастырем на вершине, дальше было зелено и пусто, долина переходила
в степные скаты. В южной, за рекой, за ее веселыми лугами, взгляд терялся в
солнечном блеске.
В городе многие улицы казались тесны от садов и тополей, рядами
тянувшихся вдоль дощатых "пешеходов", на которых часто можно было встретить
гордую грудастую девку в обтянутой по бедрам плахте, с тяжелым водоносом на
сильном плече. Тополи были необыкновенны своей высотой и мощью, восхищали
нас; стоял май, много было гроз и ливней, и как блестяще зеленели они своей
крепкой листвой, как свежо и смолисто благоухали! -- Весна тут была всегда
яркая, веселая, лето знойное, осень ясная, долгая, зима мягкая, с влажными
ветрами, санные извозчики ездили с бубенчиками, с их прелестным глухим
бормотаньем.
Крупный, загорелый, с кругло стриженой седой головой старик Кованько, у
которого мы поселились в одной из таких улиц, имел целое поместье: двор,
флигель, дом и сад за домом. Сам он занимал флигель, а дом, беленый мелом и
тенистый от сада сзади {345} и большой стеклянной галереи по фасаду, сдавал
нам. Он где-то служил, придя со службы, сытно обедал, отдыхал, а потом,
полураздетый, сидел под раскрытым окном и все пел, покуривая "люльку": "Ой,
на гopi та женцi жнуть..."
Комнаты в доме были невысокие, простые; какой-то древний сундук под
суровым рядном с цветной мережкой стоял в прихожей. Служила нам молоденькая
казачка, в красоте которой было что-то ногайское.
Брат стал еще милей и добрей. Надежды мои оправдались -- между ним и ею
вскоре образовалась родственная и дружеская близость; во всех моих
размолвках с ней или с ним они всегда были на стороне друг друга.
Круг наших сослуживцев и знакомых (врачей, адвокатов, земцев) был
подобен харьковскому кругу брата, -- я вошел в него легко, с удовольствием
встретил в нем Леонтовича и Вагина, тоже переселившихся из Харькова. От
харьковского этот круг отличался только тем, что состоял из людей боле