овала меня через нее, побледнев до мертвенности.
На извозчике она молча клонила голову навстречу ветру, -- только
несколько раз повторила горько и сухо:
-- Что ты со мной делал, что ты со мной делал!
Потом сказала, все также серьезно:
-- Ты в Дворянскую? Я поеду с тобой.
Войдя в номер, -- он был во втором этаже, большой, с прихожей, -- она
села на диван, глядя, как коридорный глупо ставит мой чемодан на ковер
посреди комнаты. Поставив, он спросил, не будет ли каких приказаний.
-- Ничего не надо, -- сказала она за меня -- Идите...
И стала снимать шляпку.
-- Что же ты все молчишь, ничего не скажешь мне? -- безразлично сказала
она, сдерживая дрожащие губы.
Я стал на колени, обнял ее ноги, целуя их сквозь юбку и плача. Она
подняла мне голову -- и я опять узнал, почувствовал ее знакомые,
несказанно-сладостные губы и смертельно-блаженное замирание наших сердец. Я
вскочил, повернул ключ в дверях, ледяными руками опустил на окнах белые
пузырчатые занавески, -- ветер качал за окнами черное весеннее дерево, на
котором, как пьяный, мотался и тревожно орал грач...
-- Отец просит об одном, -- тихо сказала она потом, лежа в оцепенении
отдыха: -- подождать {341} венчаться хотя бы полгода. Подожди, все равно моя
жизнь теперь только в тебе одном, делай со мной что хочешь.
Необожженные свечи стояли на подзеркальнике, матово белели неподвижно
висящие занавески, разными странными фигурами глядело с мелового потолка
какое-то лепное украшение.
"XVIII"
Мы уехали в тот малорусский город, куда переселился из Харькова брат
Георгий, оба на работу по земской статистике, которой он там заведывал. Мы
провели Страстную и Пасху в Батурине. Мать и сестра уже души не чаяли в ней,
отец любовно говорил ей ты, сам давал по утрам целовать свою руку, -- только
брат Николай был сдержан, вежливо любезен. Она была тихо и растерянно
счастлива, -- новизной своей причастности к моей семье, к дому, к усадьбе, к
моей комнате, где протекала моя юность, казавшаяся ей теперь прекрасной,
трогательной, к моим книгам, которые она там рассматривала с несмелой
радостью ... Потом мы уехали.
Ночь до Орла. На рассвете пересадка в харьковский поезд.
В солнечное утро мы стоим в коридоре вагона возле жаркого окна.
-- Как странно, я никогда не была нигде, кроме Орла и Липецка! --
говорит она. -- Сейчас Курск? Это для меня уже юг.
-- Да. И для меня.
-- Мы будем в Курске завтракать? Знаешь, я еще никогда в жизни не
завтракала на вокзале ...
За Курском, чем дальше, тем все теплей, радостней. На откосе вдоль шпал
уже густая трава, цветы, белые бабочки, в бабочках уже лето.
-- Жарко будет там летом! -- с улыбкой говорит она.
{343} -- Брат пишет, город весь в садах.
-- Да, Малороссия. Вот уж никогда не думала... Смотри, смотри, какие
громадные тополя! И уж совсем зеленые! Зачем столько мельниц?
-- Ветряков, а не мельниц. Сейчас будут видны меловые горы, потом
Белгород.
-- Я теперь понимаю тебя, я бы тоже никогда не могла жить на севере,
без этого обилия света.
Я опускаю окно. Тепло дует солнечный ветер, паровозный дым южно пахнет
каменным углем. Она прикрывает глаза, солнце горячими полосами ходит по ее
лицу, по играющим возле лба темным молодым волосам, по простенькому
ситцевому платью, ослепительно озаряя
На извозчике она молча клонила голову навстречу ветру, -- только
несколько раз повторила горько и сухо:
-- Что ты со мной делал, что ты со мной делал!
Потом сказала, все также серьезно:
-- Ты в Дворянскую? Я поеду с тобой.
Войдя в номер, -- он был во втором этаже, большой, с прихожей, -- она
села на диван, глядя, как коридорный глупо ставит мой чемодан на ковер
посреди комнаты. Поставив, он спросил, не будет ли каких приказаний.
-- Ничего не надо, -- сказала она за меня -- Идите...
И стала снимать шляпку.
-- Что же ты все молчишь, ничего не скажешь мне? -- безразлично сказала
она, сдерживая дрожащие губы.
Я стал на колени, обнял ее ноги, целуя их сквозь юбку и плача. Она
подняла мне голову -- и я опять узнал, почувствовал ее знакомые,
несказанно-сладостные губы и смертельно-блаженное замирание наших сердец. Я
вскочил, повернул ключ в дверях, ледяными руками опустил на окнах белые
пузырчатые занавески, -- ветер качал за окнами черное весеннее дерево, на
котором, как пьяный, мотался и тревожно орал грач...
-- Отец просит об одном, -- тихо сказала она потом, лежа в оцепенении
отдыха: -- подождать {341} венчаться хотя бы полгода. Подожди, все равно моя
жизнь теперь только в тебе одном, делай со мной что хочешь.
Необожженные свечи стояли на подзеркальнике, матово белели неподвижно
висящие занавески, разными странными фигурами глядело с мелового потолка
какое-то лепное украшение.
"XVIII"
Мы уехали в тот малорусский город, куда переселился из Харькова брат
Георгий, оба на работу по земской статистике, которой он там заведывал. Мы
провели Страстную и Пасху в Батурине. Мать и сестра уже души не чаяли в ней,
отец любовно говорил ей ты, сам давал по утрам целовать свою руку, -- только
брат Николай был сдержан, вежливо любезен. Она была тихо и растерянно
счастлива, -- новизной своей причастности к моей семье, к дому, к усадьбе, к
моей комнате, где протекала моя юность, казавшаяся ей теперь прекрасной,
трогательной, к моим книгам, которые она там рассматривала с несмелой
радостью ... Потом мы уехали.
Ночь до Орла. На рассвете пересадка в харьковский поезд.
В солнечное утро мы стоим в коридоре вагона возле жаркого окна.
-- Как странно, я никогда не была нигде, кроме Орла и Липецка! --
говорит она. -- Сейчас Курск? Это для меня уже юг.
-- Да. И для меня.
-- Мы будем в Курске завтракать? Знаешь, я еще никогда в жизни не
завтракала на вокзале ...
За Курском, чем дальше, тем все теплей, радостней. На откосе вдоль шпал
уже густая трава, цветы, белые бабочки, в бабочках уже лето.
-- Жарко будет там летом! -- с улыбкой говорит она.
{343} -- Брат пишет, город весь в садах.
-- Да, Малороссия. Вот уж никогда не думала... Смотри, смотри, какие
громадные тополя! И уж совсем зеленые! Зачем столько мельниц?
-- Ветряков, а не мельниц. Сейчас будут видны меловые горы, потом
Белгород.
-- Я теперь понимаю тебя, я бы тоже никогда не могла жить на севере,
без этого обилия света.
Я опускаю окно. Тепло дует солнечный ветер, паровозный дым южно пахнет
каменным углем. Она прикрывает глаза, солнце горячими полосами ходит по ее
лицу, по играющим возле лба темным молодым волосам, по простенькому
ситцевому платью, ослепительно озаряя