сплошь темными глазами. На главной улице было
гулянье -- медленно двигалась по тротуарам густая толпа полных девушек,
наряженных с провинциальной еврейской пышностью в бархатные толстые шубки,
лиловые, голубые и гранатовые. За ними, но скромно, отдельно шли молодые
люди, все в котелках, но тоже с пейсами, с девичьей нежностью и округлостью
восточно-конфетных лиц, с шелковистой юношеской опушкой вдоль щек, с томными
антилопьими взглядами... Я шел как очарованный в этой толпе, в этом столь
древнем, как мне казалось, городе, во всей его чудной новизне для меня.
Темнело, я пришел на какую-то площадь, на которой возвышался желтый
костел с двумя звонницами. Войдя в него, я увидал полумрак, ряды скамеек,
впереди, на престоле, полукруг огоньков. И тотчас медлительно, задумчиво
запел где-то надо мной орган, потек глухо и плавно, потом стал возвышаться,
расти -- резко, металлически ... стал кругло дрожать, скрежетать, как бы
вырываясь из-под чего-то глушившего его, потом вдруг вырвался и звонко
разлился небесными песнопениями ... Впереди, среди огоньков, то поднималось,
то падало бормотание, гнусаво раздавались латинские возгласы. В сумраке, по
обеим сторонам уходящих вперед толстых каменных колонн, терявшихся вверху в
темноте, черными привидениями стояли на цоколях какие-то железные латники. В
высоте над алтарем сумрачно умирало большое многоцветное окно...
"XVII"
В ту же ночь я уехал в Петербург. Выйдя из костела, пошел назад, на
вокзал, к поезду в Полоцк: хотел поселиться там в какой-нибудь старой
гостинице, пожить зачем-то некоторое время в полном одиночестве. Поезд на
Полоцк отходил поздно. На вокзале было пусто и темно. Буфет освещала только
сонная лампа на стойке, в стенных часах постукивало с такими оттяжками,
точно само время было на исходе. Я целую вечность сидел один, в мертвой
тишине. Когда наконец откуда-то запахло самоваром и вокзал стал оживать,
освещаться, я поспешно, сам не понимая, что делаю, взял билет до Петербурга.
Там, на вокзале в Витебске, в этом бесконечном ожидании поезда на
Полоцк, я испытал чувство своей страшной отделенности от всего окружающего,
удивление, непонимание, -- что это такое все то, что передо мной, и зачем,
почему я среди всего этого? Тихий, полутемный буфет со стойкой и сонно
горящей на ней лампой, сумрачное пространство станционной залы, ее длина и
высота, стол, занимающий всю ее середину, убранный с обычной для всех
станций казенностью, дремотный старик лакей с гнутой спиной и висящими,
отстающими сзади фалдами, который, оседая на ноги, вытащил себя откуда-то
из-за стойки, когда пряно запахло по буфету этим ночным вокзальным
самоваром, и стал с недовольной старческой неловкостью взлезать на стулья
возле стен и дрожащей рукой зажигать стенные лампы в матовых шарах... потом
рослый жандарм, который, пренебрежительно {338} гремя шпорами, прошел по
буфету на платформу в длинной до пят шинели, своим разрезом сзади
напоминающей хвост дорогого жеребца, -- что это такое? зачем? почему? И как
непохожа была ни на что та свежесть зимней ночи, снегов, которой пахнул
жандарм со двора, выходя на платформу! Вот тут-то и очнулся я от оцепенения
и вдруг решил почему-то ехать в Петербург.
В Полоцке шел зимний дождь, улицы были мокры, ничтожны. Я только
заглянул в него между поездами, и ра
гулянье -- медленно двигалась по тротуарам густая толпа полных девушек,
наряженных с провинциальной еврейской пышностью в бархатные толстые шубки,
лиловые, голубые и гранатовые. За ними, но скромно, отдельно шли молодые
люди, все в котелках, но тоже с пейсами, с девичьей нежностью и округлостью
восточно-конфетных лиц, с шелковистой юношеской опушкой вдоль щек, с томными
антилопьими взглядами... Я шел как очарованный в этой толпе, в этом столь
древнем, как мне казалось, городе, во всей его чудной новизне для меня.
Темнело, я пришел на какую-то площадь, на которой возвышался желтый
костел с двумя звонницами. Войдя в него, я увидал полумрак, ряды скамеек,
впереди, на престоле, полукруг огоньков. И тотчас медлительно, задумчиво
запел где-то надо мной орган, потек глухо и плавно, потом стал возвышаться,
расти -- резко, металлически ... стал кругло дрожать, скрежетать, как бы
вырываясь из-под чего-то глушившего его, потом вдруг вырвался и звонко
разлился небесными песнопениями ... Впереди, среди огоньков, то поднималось,
то падало бормотание, гнусаво раздавались латинские возгласы. В сумраке, по
обеим сторонам уходящих вперед толстых каменных колонн, терявшихся вверху в
темноте, черными привидениями стояли на цоколях какие-то железные латники. В
высоте над алтарем сумрачно умирало большое многоцветное окно...
"XVII"
В ту же ночь я уехал в Петербург. Выйдя из костела, пошел назад, на
вокзал, к поезду в Полоцк: хотел поселиться там в какой-нибудь старой
гостинице, пожить зачем-то некоторое время в полном одиночестве. Поезд на
Полоцк отходил поздно. На вокзале было пусто и темно. Буфет освещала только
сонная лампа на стойке, в стенных часах постукивало с такими оттяжками,
точно само время было на исходе. Я целую вечность сидел один, в мертвой
тишине. Когда наконец откуда-то запахло самоваром и вокзал стал оживать,
освещаться, я поспешно, сам не понимая, что делаю, взял билет до Петербурга.
Там, на вокзале в Витебске, в этом бесконечном ожидании поезда на
Полоцк, я испытал чувство своей страшной отделенности от всего окружающего,
удивление, непонимание, -- что это такое все то, что передо мной, и зачем,
почему я среди всего этого? Тихий, полутемный буфет со стойкой и сонно
горящей на ней лампой, сумрачное пространство станционной залы, ее длина и
высота, стол, занимающий всю ее середину, убранный с обычной для всех
станций казенностью, дремотный старик лакей с гнутой спиной и висящими,
отстающими сзади фалдами, который, оседая на ноги, вытащил себя откуда-то
из-за стойки, когда пряно запахло по буфету этим ночным вокзальным
самоваром, и стал с недовольной старческой неловкостью взлезать на стулья
возле стен и дрожащей рукой зажигать стенные лампы в матовых шарах... потом
рослый жандарм, который, пренебрежительно {338} гремя шпорами, прошел по
буфету на платформу в длинной до пят шинели, своим разрезом сзади
напоминающей хвост дорогого жеребца, -- что это такое? зачем? почему? И как
непохожа была ни на что та свежесть зимней ночи, снегов, которой пахнул
жандарм со двора, выходя на платформу! Вот тут-то и очнулся я от оцепенения
и вдруг решил почему-то ехать в Петербург.
В Полоцке шел зимний дождь, улицы были мокры, ничтожны. Я только
заглянул в него между поездами, и ра