ешив
ехать в Смоленск.
Почему в Смоленск? В мечтах были Брянские, "Брынские" леса, "брынские"
разбойники... В каком-то переулке я зашел в кабак. В кабаке за одним
столиком кричал, роняя голову, притворяясь пьяным, играя излюбленное русское
-- умиление над своей погибелью -- какой-то гадкий малый: "Я ошибкой --
роковою -- как-то в каторгу попал!" На него брезгливо {332} смотрел из-за
другого столика кто-то с черными редкими усиками, с закинутой назад головой,
-- судя по длинной шее, по острому, крупному и подвижному кадыку, игравшему
под тонкой кожей горла, вор. Возле стойки покачивалась длинная хмельная
женщина в жидком, прилипшем к тощим ногам платье, видимо, прачка: она,
доказывая сидельцу подлость кого-то, била по стойке стекловидно-блестящими,
тонкими, состиранными пальцами; граненый стаканчик с водкой стоял перед ней,
она порой брала его, держала и все не пила -- опять ставила и опять
говорила, стуча пальцами. Я хотел выпить пива, но прелый воздух в кабаке был
слишком вонюч, лампочка горела слишком убого, с подоконников маленьких
замерзших окон, с тряпок, гнивших там, текло ...
У Авиловой, к несчастью, сидели в столовой гости. "-- А-а! -- сказала
она. -- Наш милый поэт! Вы не знакомы?" -- Я поздоровался с ней, откланялся
гостям. Рядом с Авиловой сидел старый, морщинистый господин с подстриженными
усами, выкрашенными в коричневую краску, с коричневой накладкой на темени, в
белом шелковом жилете, в черной визитке; быстро встав, он ответил мне
чрезвычайно вежливым поклоном, с гибкостью удивительной для его возраста;
борты визитки были у него обшиты черной тесьмой, что мне всегда очень
нравилось, вызывало зависть и мечту о такой визитке. Середину стола занимала
без умолку и очень умело говорившая дама, подавшая мне, точно тюленью ласту,
крепко налитую ручку, на глянцевитой подушечке которой были видны зубчатые
полоски, оставшиеся от швов перчатки. Она говорила ловко, поспешно,
несколько задыхаясь: она была совсем без шеи, довольно толста, особенно
сзади, возле подмышек, каменно кругла и тверда в талии, стянутой корсетом;
на плечах у нее лежал дымчатый мех, запах которого, смешанный с запахом
сладких {333} духов, шерстяного платья и теплого тела, был очень душен.
В десять часов гости поднялись, налюбезничали и ушли.
Авилова засмеялась.
-- Ох, наконец-то! -- сказала она. -- Пойдем, посидим у меня. Здесь
надо открыть форточку... Но, дорогой мой, что вы какой-то такой? -- с
ласковой укоризной сказала она, протягивая мне обе руки.
Я сжал их и ответил:
-- Я завтра уезжаю ... Она взглянула испуганно:
-- Куда?
-- В Смоленск.
-- Зачем?
-- Как то не могу больше так жить...
-- А в Смоленске что? Но давайте сядем... Я ничего не понимаю ...
Мы сели на диван, покрытый летним чехлом из полосатого тика.
-- Вот видите этот тик? -- сказал я. -- Вагонный. Я даже этого тика не
могу видеть спокойно, тянет ехать.
Она уселась поглубже, ноги ее легли передо мной.
-- Но почему в Смоленск? -- спросила она, глядя на меня недоумевающими
глазами.
-- Потом в Витебск... в Полоцк...
-- Зачем?
-- Не знаю. Прежде всего -- очень нравятся слова: Смоленск, Витебск,
Полоцк...
-- Нет, без шуток?
-- Я не шучу. Разве вы не знаете, как хороши некоторые слова? Смоленск
вечно горел в старину, вечно его осаждали...
ехать в Смоленск.
Почему в Смоленск? В мечтах были Брянские, "Брынские" леса, "брынские"
разбойники... В каком-то переулке я зашел в кабак. В кабаке за одним
столиком кричал, роняя голову, притворяясь пьяным, играя излюбленное русское
-- умиление над своей погибелью -- какой-то гадкий малый: "Я ошибкой --
роковою -- как-то в каторгу попал!" На него брезгливо {332} смотрел из-за
другого столика кто-то с черными редкими усиками, с закинутой назад головой,
-- судя по длинной шее, по острому, крупному и подвижному кадыку, игравшему
под тонкой кожей горла, вор. Возле стойки покачивалась длинная хмельная
женщина в жидком, прилипшем к тощим ногам платье, видимо, прачка: она,
доказывая сидельцу подлость кого-то, била по стойке стекловидно-блестящими,
тонкими, состиранными пальцами; граненый стаканчик с водкой стоял перед ней,
она порой брала его, держала и все не пила -- опять ставила и опять
говорила, стуча пальцами. Я хотел выпить пива, но прелый воздух в кабаке был
слишком вонюч, лампочка горела слишком убого, с подоконников маленьких
замерзших окон, с тряпок, гнивших там, текло ...
У Авиловой, к несчастью, сидели в столовой гости. "-- А-а! -- сказала
она. -- Наш милый поэт! Вы не знакомы?" -- Я поздоровался с ней, откланялся
гостям. Рядом с Авиловой сидел старый, морщинистый господин с подстриженными
усами, выкрашенными в коричневую краску, с коричневой накладкой на темени, в
белом шелковом жилете, в черной визитке; быстро встав, он ответил мне
чрезвычайно вежливым поклоном, с гибкостью удивительной для его возраста;
борты визитки были у него обшиты черной тесьмой, что мне всегда очень
нравилось, вызывало зависть и мечту о такой визитке. Середину стола занимала
без умолку и очень умело говорившая дама, подавшая мне, точно тюленью ласту,
крепко налитую ручку, на глянцевитой подушечке которой были видны зубчатые
полоски, оставшиеся от швов перчатки. Она говорила ловко, поспешно,
несколько задыхаясь: она была совсем без шеи, довольно толста, особенно
сзади, возле подмышек, каменно кругла и тверда в талии, стянутой корсетом;
на плечах у нее лежал дымчатый мех, запах которого, смешанный с запахом
сладких {333} духов, шерстяного платья и теплого тела, был очень душен.
В десять часов гости поднялись, налюбезничали и ушли.
Авилова засмеялась.
-- Ох, наконец-то! -- сказала она. -- Пойдем, посидим у меня. Здесь
надо открыть форточку... Но, дорогой мой, что вы какой-то такой? -- с
ласковой укоризной сказала она, протягивая мне обе руки.
Я сжал их и ответил:
-- Я завтра уезжаю ... Она взглянула испуганно:
-- Куда?
-- В Смоленск.
-- Зачем?
-- Как то не могу больше так жить...
-- А в Смоленске что? Но давайте сядем... Я ничего не понимаю ...
Мы сели на диван, покрытый летним чехлом из полосатого тика.
-- Вот видите этот тик? -- сказал я. -- Вагонный. Я даже этого тика не
могу видеть спокойно, тянет ехать.
Она уселась поглубже, ноги ее легли передо мной.
-- Но почему в Смоленск? -- спросила она, глядя на меня недоумевающими
глазами.
-- Потом в Витебск... в Полоцк...
-- Зачем?
-- Не знаю. Прежде всего -- очень нравятся слова: Смоленск, Витебск,
Полоцк...
-- Нет, без шуток?
-- Я не шучу. Разве вы не знаете, как хороши некоторые слова? Смоленск
вечно горел в старину, вечно его осаждали...