х, заброшенных, что-то пустое, подобное
одинокой, смутной мысли о чем-то. Над воротами кладбища была написана
безграничная сизая равнина, вся изрытая разверзающимися могилами, наискось
падающими надгробиями, подымающимися из-под них зубастыми и ребрастыми
скелетами и незапамятно-древними старцами и старицами в бледно-зеленых
саванах. И огромный ангел с трубой возле уст летел, трубил над этой
равниной, полосами развевая свои блекло-синие одежды, согнув в коленях голые
девичьи ноги, вскинув сзади себя длинные меловые ступни... На подворье царил
осенний уездный мир, было тоже пусто -- подъезду из деревень почти не было.
Я возвращался, входил во двор -- навстречу мне, из-под навесов двора, несла
петуха стряпуха в мужицких сапогах: "Вот в дом несу, говорила она,
неизвестно чему смеясь, -- совсем очумел от старости, нехай теперь со мной
квартирует..." Я поднимался на широкое каменное крыльцо, проходил темные
сенцы, потом теплую кухню с нарами, шел в горницы, -- там была спальня
хозяйки и та комната, где стояли два больших дивана, на которых спали редкие
приезжие из мещан и духовенства, а чаще всего один я. Тишина, в тишине
мерный бег в спальне хозяйки будильника... "Прогулялись?" -- {280} ласково,
с улыбкой милого снисхождения, спрашивает хозяйка, выходя оттуда. Какой
очаровательный, гармонический голос! Она была полная, круглоликая. Я порой
не мог спокойно смотреть на нее -- особенно в те вечера, когда она, вся
алая, возвращалась из бани и долго пила чай, сидела с еще темными влажными
волосами, с тихим и томным блеском глаз, в белой ночной кофточке, свободно и
широко покоя в кресле свое чистое тело, а ее любимая шелковисто-белая с
розовыми глазами кошка мурлыкала в ее полных, слегка расставленных коленях.
Снаружи слышался стук: стряпуха затворяла с улицы крепкие сплошные ставни,
гремела, продевая оттуда в комнату, в круглые отверстия по бокам окон,
железные шкворни коленчатых баутов, -- нечто, напоминающее старинные,
опасные времена. Никулина поднималась, вставляла в дырочки на концах баутов
железные клинушки и опять бралась за чай, и в комнате становилось еще уютнее
...
Дикие чувства и мысли проходили тогда во мне: вот бросить все и
навсегда остаться тут, на этом подворье, спать в ее теплой спальне, под
мерный бег будильника! Над одним диваном висела картина: удивительно зеленый
лес, стоящий сплошной стеной, под ним бревенчатая хижинка, а возле хижинки
-- кротко согнувшийся старчик, положивший ручку на голову бурого медведя,
тоже кроткого, смиренного, мягколапого; над другим -- нечто совершенно
нелепое для всякого, кто должен был сидеть или лежать на нем:
фотографический портрет старика в гробу, важного, белоликого, в черном
сюртуке, -- покойного мужа Никулиной. Из кухни, в лад долгому осеннему
вечеру, слышался дробный стук и протяжное: "У церкви стояла карета, там
пышная свадьба была..." -- это пели и рубили на зиму острыми сечками свежие
тугие кочаны капусты слободские девки-поденщицы. И во всем, -- в этой
мещанской {281} песне, в мерном хозяйственном стуке, в старой лубочной
картине, даже в покойнике, жизнь которого все еще как бы длилась в этом
бессмысленно-счастливом житии подворья, -- была какая-то сладкая и горькая
грусть...
"VI"
В ноябре я уехал домой. Прощаясь, мы условились встретиться в Ор
одинокой, смутной мысли о чем-то. Над воротами кладбища была написана
безграничная сизая равнина, вся изрытая разверзающимися могилами, наискось
падающими надгробиями, подымающимися из-под них зубастыми и ребрастыми
скелетами и незапамятно-древними старцами и старицами в бледно-зеленых
саванах. И огромный ангел с трубой возле уст летел, трубил над этой
равниной, полосами развевая свои блекло-синие одежды, согнув в коленях голые
девичьи ноги, вскинув сзади себя длинные меловые ступни... На подворье царил
осенний уездный мир, было тоже пусто -- подъезду из деревень почти не было.
Я возвращался, входил во двор -- навстречу мне, из-под навесов двора, несла
петуха стряпуха в мужицких сапогах: "Вот в дом несу, говорила она,
неизвестно чему смеясь, -- совсем очумел от старости, нехай теперь со мной
квартирует..." Я поднимался на широкое каменное крыльцо, проходил темные
сенцы, потом теплую кухню с нарами, шел в горницы, -- там была спальня
хозяйки и та комната, где стояли два больших дивана, на которых спали редкие
приезжие из мещан и духовенства, а чаще всего один я. Тишина, в тишине
мерный бег в спальне хозяйки будильника... "Прогулялись?" -- {280} ласково,
с улыбкой милого снисхождения, спрашивает хозяйка, выходя оттуда. Какой
очаровательный, гармонический голос! Она была полная, круглоликая. Я порой
не мог спокойно смотреть на нее -- особенно в те вечера, когда она, вся
алая, возвращалась из бани и долго пила чай, сидела с еще темными влажными
волосами, с тихим и томным блеском глаз, в белой ночной кофточке, свободно и
широко покоя в кресле свое чистое тело, а ее любимая шелковисто-белая с
розовыми глазами кошка мурлыкала в ее полных, слегка расставленных коленях.
Снаружи слышался стук: стряпуха затворяла с улицы крепкие сплошные ставни,
гремела, продевая оттуда в комнату, в круглые отверстия по бокам окон,
железные шкворни коленчатых баутов, -- нечто, напоминающее старинные,
опасные времена. Никулина поднималась, вставляла в дырочки на концах баутов
железные клинушки и опять бралась за чай, и в комнате становилось еще уютнее
...
Дикие чувства и мысли проходили тогда во мне: вот бросить все и
навсегда остаться тут, на этом подворье, спать в ее теплой спальне, под
мерный бег будильника! Над одним диваном висела картина: удивительно зеленый
лес, стоящий сплошной стеной, под ним бревенчатая хижинка, а возле хижинки
-- кротко согнувшийся старчик, положивший ручку на голову бурого медведя,
тоже кроткого, смиренного, мягколапого; над другим -- нечто совершенно
нелепое для всякого, кто должен был сидеть или лежать на нем:
фотографический портрет старика в гробу, важного, белоликого, в черном
сюртуке, -- покойного мужа Никулиной. Из кухни, в лад долгому осеннему
вечеру, слышался дробный стук и протяжное: "У церкви стояла карета, там
пышная свадьба была..." -- это пели и рубили на зиму острыми сечками свежие
тугие кочаны капусты слободские девки-поденщицы. И во всем, -- в этой
мещанской {281} песне, в мерном хозяйственном стуке, в старой лубочной
картине, даже в покойнике, жизнь которого все еще как бы длилась в этом
бессмысленно-счастливом житии подворья, -- была какая-то сладкая и горькая
грусть...
"VI"
В ноябре я уехал домой. Прощаясь, мы условились встретиться в Ор