Когда она
танцевала с кем-нибудь, кто был красив, ловок, и я видел ее удовольствие,
оживление, быстрое мелькание ее юбок и ног, музыка больно била меня по
сердцу своей бодрой звучностью, вальсами влекла к слезам. Все любовались,
когда она танцевала с Турчаниновым, -- тем противоестественно-высоким
офицером в черных полубачках, с продолговатым, матово-смуглым лицом, с
неподвижными темными глазами. Она была довольно высока, -- все-таки он был
на две головы выше ее и, тесно обняв и плавно, {288} длительно кружа ее,
как-то настойчиво смотрел на нее сверху вниз, а в ее поднятом к нему лице
было что-то счастливое и несчастное, прекрасное и вместе с тем бесконечно
ненавистное мне. Как молил я тогда Бога, чтобы произошло нечто невероятное,
-- чтобы он вдруг наклонился и поцеловал ее и тем сразу разрешил, подтвердил
тяжкие ожидания, замирания моего сердца!
-- Ты только о себе думаешь, хочешь, чтобы все было только по-твоему,
-- сказала она раз. -- Ты бы, верно, с радостью лишил меня всякой личной
жизни, всякого общества, отделил бы меня ото всех, как отделяешь себя...
И точно: по какому-то тайному закону, требующему, чтобы во всякую
любовь и особенно любовь к женщине, входило чувство жалости, сострадающей
нежности, я жестоко не любил -- особенно на-людях -- минут ее веселости,
оживления, желания нравиться, блистать -- и горячо любил ее простоту,
тишину, кротость, беспомощность, слезы, от которых у нее тотчас же по-детски
вспухали губы. В обществе я, действительно, чаще всего держался отчужденно,
недобрым наблюдателем, втайне даже радуясь своей отчужденности,
недоброжелательности, резко обострявшей мою впечатлительность, зоркость,
проницательность насчет всяких людских недостатков. Зато как хотел я
близости с ней и как страдал, не достигая ее!
Я часто читал ей стихи.
-- Послушай, это изумительно! -- восклицал я. -- "Уноси мою душу в
звенящую даль, где, как месяц над рощей, печаль!"
Но она изумления не испытывала:
-- Да, это очень хорошо, -- говорила она, уютно лежа на диване,
подложив обе руки под щеку, глядя искоса, тихо и безразлично. -- Но почему
"как месяц {289} над рощей"? Это Фет? У него вообще слишком много описаний
природы.
Я негодовал: описаний! -- пускался доказывать, что нет никакой
отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение
нашей собственной жизни. Она смеялась:
-- Это только пауки, миленький, так живут!
Я читал:
Какая грусть!
Конец аллеи
Опять с утра исчез в пыли,
Опять серебряные змеи
Через сугробы поползли...
Она спрашивала:
-- Какие змеи?
И нужно было объяснить, что это метель, поземка.
Я, бледнея, читал:
Ночь морозная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей ...
За горами, лесами, в дыму облаков,
Светит пасмурный призрак луны ...
-- Миленький, -- говорила она, -- ведь я-же этого ничего никогда не
видала!
Я читал уже с тайным укором:
Солнца луч промеж туч был и жгуч и высок,
Пред скамьей ты чертила блестящий песок...
Она слушала одобрительно, но, вероятно, только потому, что представляла
себе, что это она сама сидит в саду, чертя по песку хорошеньким зонтиком.
-- Это, правда, прелестно, -- говорила она. -- Но {290} достаточно
стихов, поди ко мне... Все-то ты недоволен
танцевала с кем-нибудь, кто был красив, ловок, и я видел ее удовольствие,
оживление, быстрое мелькание ее юбок и ног, музыка больно била меня по
сердцу своей бодрой звучностью, вальсами влекла к слезам. Все любовались,
когда она танцевала с Турчаниновым, -- тем противоестественно-высоким
офицером в черных полубачках, с продолговатым, матово-смуглым лицом, с
неподвижными темными глазами. Она была довольно высока, -- все-таки он был
на две головы выше ее и, тесно обняв и плавно, {288} длительно кружа ее,
как-то настойчиво смотрел на нее сверху вниз, а в ее поднятом к нему лице
было что-то счастливое и несчастное, прекрасное и вместе с тем бесконечно
ненавистное мне. Как молил я тогда Бога, чтобы произошло нечто невероятное,
-- чтобы он вдруг наклонился и поцеловал ее и тем сразу разрешил, подтвердил
тяжкие ожидания, замирания моего сердца!
-- Ты только о себе думаешь, хочешь, чтобы все было только по-твоему,
-- сказала она раз. -- Ты бы, верно, с радостью лишил меня всякой личной
жизни, всякого общества, отделил бы меня ото всех, как отделяешь себя...
И точно: по какому-то тайному закону, требующему, чтобы во всякую
любовь и особенно любовь к женщине, входило чувство жалости, сострадающей
нежности, я жестоко не любил -- особенно на-людях -- минут ее веселости,
оживления, желания нравиться, блистать -- и горячо любил ее простоту,
тишину, кротость, беспомощность, слезы, от которых у нее тотчас же по-детски
вспухали губы. В обществе я, действительно, чаще всего держался отчужденно,
недобрым наблюдателем, втайне даже радуясь своей отчужденности,
недоброжелательности, резко обострявшей мою впечатлительность, зоркость,
проницательность насчет всяких людских недостатков. Зато как хотел я
близости с ней и как страдал, не достигая ее!
Я часто читал ей стихи.
-- Послушай, это изумительно! -- восклицал я. -- "Уноси мою душу в
звенящую даль, где, как месяц над рощей, печаль!"
Но она изумления не испытывала:
-- Да, это очень хорошо, -- говорила она, уютно лежа на диване,
подложив обе руки под щеку, глядя искоса, тихо и безразлично. -- Но почему
"как месяц {289} над рощей"? Это Фет? У него вообще слишком много описаний
природы.
Я негодовал: описаний! -- пускался доказывать, что нет никакой
отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение
нашей собственной жизни. Она смеялась:
-- Это только пауки, миленький, так живут!
Я читал:
Какая грусть!
Конец аллеи
Опять с утра исчез в пыли,
Опять серебряные змеи
Через сугробы поползли...
Она спрашивала:
-- Какие змеи?
И нужно было объяснить, что это метель, поземка.
Я, бледнея, читал:
Ночь морозная мутно глядит
Под рогожу кибитки моей ...
За горами, лесами, в дыму облаков,
Светит пасмурный призрак луны ...
-- Миленький, -- говорила она, -- ведь я-же этого ничего никогда не
видала!
Я читал уже с тайным укором:
Солнца луч промеж туч был и жгуч и высок,
Пред скамьей ты чертила блестящий песок...
Она слушала одобрительно, но, вероятно, только потому, что представляла
себе, что это она сама сидит в саду, чертя по песку хорошеньким зонтиком.
-- Это, правда, прелестно, -- говорила она. -- Но {290} достаточно
стихов, поди ко мне... Все-то ты недоволен