тьмы века сего", ненавистных
и мне, -- и пустился в проповедь толстовства.
--Так что, по-вашему, единственное спасение от всех зол и бед в этом
пресловутом неделании, непротивлении? -- спросил доктор с преувеличенным
безразличием.
Я поспешил ответить, что я за делание и за противление, "только совсем
особое". Мое толстовство складывалось из тех сильных противоположных чувств,
которые возбуждали во мне Пьер Безухов и Анатолий Куракин, князь
Серпуховской из "Холстомера" и Иван Ильич, "Так что же нам делать" и "Много
ли человеку земли нужно", из страшных картин городской грязи и нищеты,
нарисованных в статье о московской переписи, и поэтической мечты о жизни
среди природы, среди народа, которую создавали во мне "Казаки" и мои
собственные впечатления от Малороссии: какое это счастье -- отряхнуть от ног
прах всей нашей неправедной жизни и заменить ее чистой, трудовой жизнью
где-нибудь на степном хуторе, в белой мазанке на берегу Днепра! Кое-что из
всего этого, опустив мазанку, я и сказал доктору. Он слушал, казалось,
внимательно, но как-то черезчур снисходительно. Одну минуту у него
помутились сонно отяжелевшие глаза и задрожали от приступа зевоты сжатые
челюсти, но он одолел себя, зевнул только через ноздри и сказал:
{278} -- Да, да, я вас слушаю... Значит, вы не ищете лично для себя
никаких, так сказать, обычных благ "мира сего"?
Но ведь есть же не только личное. Я, например, далеко не восхищаюсь
народом, хорошо, к сожалению, знаю его, весьма мало верю, что он есть
кладезь и источник всех премудростей и что я обязан вместе с ним утверждать
землю на трех китах, но неужели все-таки мы ничем ему не обязаны и ничего не
должны ему? Впрочем не смею поучать вас в этом направлении. Я во всяком
случае очень рад, что мы побеседовали. Теперь же вернусь к тому, с чего
начал. Скажу кратко и, простите, совершенно твердо. Каковы бы ни были
чувства между вами и моей дочерью и в какой бы стадии развития они ни
находились, скажу заранее: она, конечно, совершенно свободна, но, буде,
пожелает, например, связать себя с вами какими-либо прочными узами и спросит
на то моего, так сказать, благословения, то получит от меня решительный
отказ. Вы очень симпатичны мне, я желаю вам всяческих благ, но это так.
Почему? Отвечу совсем по-обывательски: не хочу видеть вас обоих несчастными,
прозябающими в нужде, в неопределенном существовании. И потом, позвольте
говорить уж совсем откровенно: что у вас общего? Гликерия девочка
хорошенькая и, нечего греха таить, довольно переменчивая, -- нынче одно
увлечение, завтра другое, -- мечтает, уж конечно, не о толстовской келье под
елью, -- посмотрите-ка, как она одевается, не взирая на наше захолустье. Я
отнюдь не хочу сказать, что она испорченная, я только думаю, что она, как
говорится, совсем не пара вам...
Она ждала меня, стоя под лестницей, встретила меня вопрошающими и
готовыми к ужасу глазами. Я поспешно передал ей последние слова доктора. Она
опустила голову:
-- Да, против его воли я никогда не пойду, -- сказала она.
"V"
Живя на подворьи Никулиной, я иногда выходил и без цели шел по Щепной
площади, потом по пустым полям сзади монастыря, где стояло большое кладбище,
обнесенное старыми стенами. Там только ветер дул -- грусть и глушь, вечный
покой крестов и плит, всеми забвенны
и мне, -- и пустился в проповедь толстовства.
--Так что, по-вашему, единственное спасение от всех зол и бед в этом
пресловутом неделании, непротивлении? -- спросил доктор с преувеличенным
безразличием.
Я поспешил ответить, что я за делание и за противление, "только совсем
особое". Мое толстовство складывалось из тех сильных противоположных чувств,
которые возбуждали во мне Пьер Безухов и Анатолий Куракин, князь
Серпуховской из "Холстомера" и Иван Ильич, "Так что же нам делать" и "Много
ли человеку земли нужно", из страшных картин городской грязи и нищеты,
нарисованных в статье о московской переписи, и поэтической мечты о жизни
среди природы, среди народа, которую создавали во мне "Казаки" и мои
собственные впечатления от Малороссии: какое это счастье -- отряхнуть от ног
прах всей нашей неправедной жизни и заменить ее чистой, трудовой жизнью
где-нибудь на степном хуторе, в белой мазанке на берегу Днепра! Кое-что из
всего этого, опустив мазанку, я и сказал доктору. Он слушал, казалось,
внимательно, но как-то черезчур снисходительно. Одну минуту у него
помутились сонно отяжелевшие глаза и задрожали от приступа зевоты сжатые
челюсти, но он одолел себя, зевнул только через ноздри и сказал:
{278} -- Да, да, я вас слушаю... Значит, вы не ищете лично для себя
никаких, так сказать, обычных благ "мира сего"?
Но ведь есть же не только личное. Я, например, далеко не восхищаюсь
народом, хорошо, к сожалению, знаю его, весьма мало верю, что он есть
кладезь и источник всех премудростей и что я обязан вместе с ним утверждать
землю на трех китах, но неужели все-таки мы ничем ему не обязаны и ничего не
должны ему? Впрочем не смею поучать вас в этом направлении. Я во всяком
случае очень рад, что мы побеседовали. Теперь же вернусь к тому, с чего
начал. Скажу кратко и, простите, совершенно твердо. Каковы бы ни были
чувства между вами и моей дочерью и в какой бы стадии развития они ни
находились, скажу заранее: она, конечно, совершенно свободна, но, буде,
пожелает, например, связать себя с вами какими-либо прочными узами и спросит
на то моего, так сказать, благословения, то получит от меня решительный
отказ. Вы очень симпатичны мне, я желаю вам всяческих благ, но это так.
Почему? Отвечу совсем по-обывательски: не хочу видеть вас обоих несчастными,
прозябающими в нужде, в неопределенном существовании. И потом, позвольте
говорить уж совсем откровенно: что у вас общего? Гликерия девочка
хорошенькая и, нечего греха таить, довольно переменчивая, -- нынче одно
увлечение, завтра другое, -- мечтает, уж конечно, не о толстовской келье под
елью, -- посмотрите-ка, как она одевается, не взирая на наше захолустье. Я
отнюдь не хочу сказать, что она испорченная, я только думаю, что она, как
говорится, совсем не пара вам...
Она ждала меня, стоя под лестницей, встретила меня вопрошающими и
готовыми к ужасу глазами. Я поспешно передал ей последние слова доктора. Она
опустила голову:
-- Да, против его воли я никогда не пойду, -- сказала она.
"V"
Живя на подворьи Никулиной, я иногда выходил и без цели шел по Щепной
площади, потом по пустым полям сзади монастыря, где стояло большое кладбище,
обнесенное старыми стенами. Там только ветер дул -- грусть и глушь, вечный
покой крестов и плит, всеми забвенны