соким достоинствам, особенно не блестит оно ни
гармоничностью в игре, ни тщательностью в постановке, хотя отдельно, в игре
некоторых артистов, есть счастливые намеки или обещания на возможность более
тонкого и тщательного исполнения. Но общее впечатление таково, что зритель,
вместе с немногим хорошим, выносит из театра свой "мильон терзаний".
В постановке нельзя не замечать небрежности и скудости, которые как бы
предупреждают зрителя, что будут играть слабо и небрежно, следовательно, не
стоит и хлопотать о свежести и верности аксессуаров. Например, освещение на
бале так слабо, что едва различаешь лица и костюмы, толпа гостей так жидка,
что Загорецкому, вместо того, чтоб "пропасть", то есть уклониться
куда-нибудь в толпу, от брани Хлестовой, приходится бежать через всю пустую
залу, из углов которой, как будто из любопытства, выглядывают какие-то
два-три лица. Вообще все смотрит как-то тускло, несвежо, бесцветно.
В игре вместо ансамбля господствует разладица, точно в хоре, не
успевшем спеться. В новой пьесе и можно бы предположить эту привычку, но
нельзя же допустить, чтобы эта комедия была для кого-нибудь нова в труппе.
Половина пьесы проходит неслышно. Вырвутся два-три стиха явственно,
другие два поизносятся актером как будто для себя -- в сторону от зрителя.
Действующие лица хотят играть грибоедовские стихи, как текст водевиля. В
мимике у некоторых много лишней суеты, этой мнимой, фальшивой игры. Даже и
те, которым приходится сказать два-три слова, сопровождают их или
усиленными, ненужными на них ударениями, или лишними жестами, не то так
какой-то игрой в походке, чтобы дать заметить о себе на сцене, хотя эти
два-три слова, сказанные умно, с тактом, были бы замечены гораздо больше,
нежели все телесные упражнения.
Иные из артистов как будто забывают, что действие происходит в большом
московском доме. Например, Молчалин, хотя и бедный маленький чиновник, но он
живет в лучшем обществе, принят в первых домах, играет с знатными старухами
в карты, следовательно, не лишен в манерах и тоне известных приличий. Он
"вкрадчив и тих", говорится о нем в пьесе. Это домашний кот, мягкий,
ласковый, который бродит везде по дому, и если блудит, то втихомолку и
прилично. У него не может быть таких диких ухваток, даже когда он бросается
к Лизе, оставшись с ней наедине, какие усвоил ему актер, играющий его роль.
Большинство артистов не может также похвастаться исполнением того
важного условия, о котором сказано выше, именно верным, художественным
чтением. Давно жалуются, что будто бы с русской сцены все более и более
удаляется это капитальное условие. Ужели вместе с декламацией старой школы
изгнано и вообще умение читать, произносить художественную речь, как будто
это уменье стало лишнее или ненужно? Слышатся даже частые жалобы на
некоторых корифеев драмы и комедии, что они не дают себе труда учить ролей!
Что же затем осталось делать артистам? Что они разумеют под исполнением
ролей? Гримировку? Мимику?
С которых же пор явилось это небрежение к искусству? Мы помним и
петербургскую, и московскую сцены в блестящем периоде их деятельности,
начиная со Щепкина, Каратыгиных до Самойлова, Садовского. Здесь держатся еще
немногие ветераны петербургской сцены и между ними имена Самойлова,
Каратыгина напоминают золотое время, когда на
гармоничностью в игре, ни тщательностью в постановке, хотя отдельно, в игре
некоторых артистов, есть счастливые намеки или обещания на возможность более
тонкого и тщательного исполнения. Но общее впечатление таково, что зритель,
вместе с немногим хорошим, выносит из театра свой "мильон терзаний".
В постановке нельзя не замечать небрежности и скудости, которые как бы
предупреждают зрителя, что будут играть слабо и небрежно, следовательно, не
стоит и хлопотать о свежести и верности аксессуаров. Например, освещение на
бале так слабо, что едва различаешь лица и костюмы, толпа гостей так жидка,
что Загорецкому, вместо того, чтоб "пропасть", то есть уклониться
куда-нибудь в толпу, от брани Хлестовой, приходится бежать через всю пустую
залу, из углов которой, как будто из любопытства, выглядывают какие-то
два-три лица. Вообще все смотрит как-то тускло, несвежо, бесцветно.
В игре вместо ансамбля господствует разладица, точно в хоре, не
успевшем спеться. В новой пьесе и можно бы предположить эту привычку, но
нельзя же допустить, чтобы эта комедия была для кого-нибудь нова в труппе.
Половина пьесы проходит неслышно. Вырвутся два-три стиха явственно,
другие два поизносятся актером как будто для себя -- в сторону от зрителя.
Действующие лица хотят играть грибоедовские стихи, как текст водевиля. В
мимике у некоторых много лишней суеты, этой мнимой, фальшивой игры. Даже и
те, которым приходится сказать два-три слова, сопровождают их или
усиленными, ненужными на них ударениями, или лишними жестами, не то так
какой-то игрой в походке, чтобы дать заметить о себе на сцене, хотя эти
два-три слова, сказанные умно, с тактом, были бы замечены гораздо больше,
нежели все телесные упражнения.
Иные из артистов как будто забывают, что действие происходит в большом
московском доме. Например, Молчалин, хотя и бедный маленький чиновник, но он
живет в лучшем обществе, принят в первых домах, играет с знатными старухами
в карты, следовательно, не лишен в манерах и тоне известных приличий. Он
"вкрадчив и тих", говорится о нем в пьесе. Это домашний кот, мягкий,
ласковый, который бродит везде по дому, и если блудит, то втихомолку и
прилично. У него не может быть таких диких ухваток, даже когда он бросается
к Лизе, оставшись с ней наедине, какие усвоил ему актер, играющий его роль.
Большинство артистов не может также похвастаться исполнением того
важного условия, о котором сказано выше, именно верным, художественным
чтением. Давно жалуются, что будто бы с русской сцены все более и более
удаляется это капитальное условие. Ужели вместе с декламацией старой школы
изгнано и вообще умение читать, произносить художественную речь, как будто
это уменье стало лишнее или ненужно? Слышатся даже частые жалобы на
некоторых корифеев драмы и комедии, что они не дают себе труда учить ролей!
Что же затем осталось делать артистам? Что они разумеют под исполнением
ролей? Гримировку? Мимику?
С которых же пор явилось это небрежение к искусству? Мы помним и
петербургскую, и московскую сцены в блестящем периоде их деятельности,
начиная со Щепкина, Каратыгиных до Самойлова, Садовского. Здесь держатся еще
немногие ветераны петербургской сцены и между ними имена Самойлова,
Каратыгина напоминают золотое время, когда на