лись над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки, пылав-
шие жаром тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться... Но в них
же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он
чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы
вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню
об угнетенном народе. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому
сердцу. Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.
- Ведьма! - вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону,
побледнел весь и стал читать свои молитвы.
Это была та самая ведьма, которую убил он.
Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь. Философ одним
плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече сво-
ем что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую
сторону тесного дома умершей. Церковь деревянная, почерневшая, убранная
зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на
краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого
служения. Свечи были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили
посередине, против самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умер-
шую, повергнулся ниц и вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление
хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь.
Пришедши в кухню, все несшие гроб начали прикладывать руки к печке, что
обыкновенно делают малороссияне, увидевши мертвеца.
Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил его на
несколько минут позабыть вовсе об умершей. Скоро вся дворня мало-помалу
начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме была что-то похожее на
клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе, считая в это число и
собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и помо-
ями. Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности, он
всегда прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и
выкурить люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких
свитках, лежали здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке -
одним словом, где только можно было сыскать удобное место для лежанья.
Притом всякий вечно позабывал в кухне или шапку, или кнут для чужих со-
бак, или что-нибудь подобное. Но самое многочисленное собрание бывало во
время ужина, когда приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей в
загон, и погонщик, приводивший коров для дойки, и все те, которых в те-
чение дня нельзя было увидеть. За ужином болтовня овладевала самыми не-
говорливыми языками. Тут обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто
пошил себе новые шаровары, и что находится внутри земли, и кто видел
волка. Тут было множество бонмотистов, в которых между малороссиянами
нет недостатка.
Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе
перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей,
держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и поставила его посреди
готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку,
иные, за неимением, деревянную спичку. Как только уста стали двигаться
немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился,
многие начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться
к умершей.
- Правда ли, - сказал один молодой овчар, который насадил на свою ко-
жаную пере
шие жаром тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться... Но в них
же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он
чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы
вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню
об угнетенном народе. Рубины уст ее, казалось, прикипали кровию к самому
сердцу. Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.
- Ведьма! - вскрикнул он не своим голосом, отвел глаза в сторону,
побледнел весь и стал читать свои молитвы.
Это была та самая ведьма, которую убил он.
Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь. Философ одним
плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал на плече сво-
ем что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую
сторону тесного дома умершей. Церковь деревянная, почерневшая, убранная
зеленым мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти на
краю села. Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого
служения. Свечи были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили
посередине, против самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умер-
шую, повергнулся ниц и вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление
хорошенько накормить философа и после ужина проводить его в церковь.
Пришедши в кухню, все несшие гроб начали прикладывать руки к печке, что
обыкновенно делают малороссияне, увидевши мертвеца.
Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил его на
несколько минут позабыть вовсе об умершей. Скоро вся дворня мало-помалу
начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме была что-то похожее на
клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе, считая в это число и
собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и помо-
ями. Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности, он
всегда прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту на лавке и
выкурить люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких
свитках, лежали здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке -
одним словом, где только можно было сыскать удобное место для лежанья.
Притом всякий вечно позабывал в кухне или шапку, или кнут для чужих со-
бак, или что-нибудь подобное. Но самое многочисленное собрание бывало во
время ужина, когда приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей в
загон, и погонщик, приводивший коров для дойки, и все те, которых в те-
чение дня нельзя было увидеть. За ужином болтовня овладевала самыми не-
говорливыми языками. Тут обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто
пошил себе новые шаровары, и что находится внутри земли, и кто видел
волка. Тут было множество бонмотистов, в которых между малороссиянами
нет недостатка.
Философ уселся вместе с другими в обширный кружок на вольном воздухе
перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей,
держа в обеих руках горячий горшок с галушками, и поставила его посреди
готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку,
иные, за неимением, деревянную спичку. Как только уста стали двигаться
немного медленнее и волчий голод всего этого собрания немного утишился,
многие начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться
к умершей.
- Правда ли, - сказал один молодой овчар, который насадил на свою ко-
жаную пере